Усовершенствованный портрет Клюна — бухгалтера, художника, друга Малевича

Для одних он был бухгалтер Клюнков, для других — художник Клюн. Как-то раз Клюнков нарисовал по просьбе начальника имение с лошадками. Тот был в восторге: «Вот как надо рисовать!» — и отпустил колкий комментарий в адрес кубистов и футуристов. А ведь именно с ними этот скромный служащий водился и выставлялся в своей «параллельной» жизни.

Обстоятельства личной и творческой биографии Ивана Клюна (1873–1943), включая и этот курьез, раскрыл в новом труде один из ведущих специалистов по русскому авангарду Андрей Сарабьянов. Задача перед ним стояла отчасти такая: вывести героя книги из тени Казимира Малевича. Клюн, хотя и был старше Малевича на несколько лет, оказался в их дружеской паре, скорее, ведомым. Но все-таки отнюдь не эпигоном, настаивает исследователь.

Картину взаимоотношений двух художников дополняют портреты и автопортреты. Их удобно сопоставить, листая книгу. Вот как, например, пишет себя Малевич: взгляд исподлобья, а за плечами — обнаженные женские тела, красные, как языки пламени. Но на картине Клюна он вдруг обретает наивно-детское выражение лица. Малевич тем временем находит в приятеле архетип крестьянина. Все его косари, плотники и лесорубы имеют клюновские черты: высокий лоб, тонкий прямой нос, усы, борода. Настоящий кубофутуристический хит — «Усовершенствованный портрет Ивана Васильевича Клюнкова». Он был показан на выставке общества «Союз молодежи» в 1913 году и, как отмечает Сарабьянов, даже побудил портретируемого принять в ней участие под настоящей фамилией. О степени влияния одного художника на другого можно судить по тому, как Клюн начинает развивать замысел этого «Усовершенствованного портрета» уже в автопортретах, тоже включая в них пилу, будто бы рассекающую лицо.

Хотя Клюн был довольно верным последователем Малевича, пройдя за ним путь от символизма к супрематизму, его талант, как видно из книги, раскрывался в полную силу именно в моменты отступничества. Так возникли и «Пробегающий пейзаж» (рельеф, собранный из дерева, стали, фаянса и прочих материалов), и протоконструктивистская, в человеческий рост скульптура «Кубистка за туалетом», и подвесные конструкции, предвосхитившие, по мнению автора книги, мобили Александра Колдера. Как еретик, преступивший догматы супрематизма, Клюн проявил себя и в первой половине 1920-х, когда начал «распылять», изображая полупрозрачно и как бы в расфокусе, геометрические (часто — сферические) формы.

А дальше стало ясно, что беспредметное искусство молодой Стране Советов не нужно. Клюн пробовал перестроиться — как мог. Создавал, например, натюрморты со «стандартными предметами» в духе французского пуризма (сделавшись единственным советским пуристом, по утверждению Сарабьянова). Или пытался «легализовать» беспредметную скульптуру за счет актуального, связанного с развитием страны названия — «Электрификация». Но внутреннее сопротивление художника было столь велико, что, силясь переквалифицироваться в соцреалиста, он свернул в сторону сюрреализма. В конце 1930-х нужда все же заставила ветерана авангарда обратиться к реализму, и он проиллюстрировал — с фотографическим жизнеподобием — брошюру о грибах и альбом «Пороки древесины».

В таком диапазоне, как на страницах книги, Ивана Клюна не смогла бы представить ни одна персональная выставка: среди иллюстраций встречаются фотографии утраченных работ, а текст изобилует почти детективными открытиями и предположениями автора относительно героя и его творчества (каким образом, например, скульптурный «Скрипач» превратился во «Флейтиста»). К слову, Андрей Сарабьянов в качестве куратора готовил ретроспективу художника в Еврейском музее и центре толерантности. Она должна была открыться в 2022 году, но этого, по понятным причинам, не произошло: множество экспонатов ждали из музея в греческих Салониках, где хранится значительная часть собрания Георгия Костаки, очень любившего Клюна. Получается, последней ретроспективой художника осталась та, что прошла в Третьяковской галерее в 1999 году. Выпустили тогда и каталог. Даже если просто положить его рядом с новой, увесистой книгой, станет ощутим вклад Сарабьянова в «клюноведение».