В Третьяковской галерее чествуют Льва Бакста

Франтовство, гротеск и древний ужас в театральном буфете — таков расхожий ассоциативный ряд, возникающий в голове при упоминании Льва Бакста (1866–1924). Сам он, яркий представитель богемы начала XX столетия, в письмах к близким часто использовал при самоописаниях слово «блеск» и производные от него. Оттого логично желание кураторов юбилейной выставки художника, которая открывается в Инженерном корпусе Государственной Третьяковской галереи, сделать акцент на биографическом аспекте истории Бакста.

Эпитет «блестящий» у Льва Бакста соседствует с упоминаниями всех внешних перипетий, с которыми ему пришлось столкнуться. Вынужденный рано браться за любую рисовальную работу ради обеспечения двух младших сестер и брата, он тем не менее не превращал эту любую работу в халтурку. Ворох афиш, пригласительных билетов, виньеток, эскизов и иллюстраций будет сопровождать его всю жизнь. Именно поэтому его юбилейная выставка изобилует эскизами к театральным костюмам и модным одеждам «на выход», дизайнерскими тканями и иллюстрациями.

Эпоха модерна тяготела к интермедиальности, что объясняет невероятный интерес к театру как плавильному котлу разнообразных жанров искусства, а стиль ар-деко присягал фиглярской анахроничности. Все это находило отклик в костюмах, созданных Бакстом как для знаменитых «Русских сезонов» Сергея Дягилева, так и для светских парижских вечеров. Индо-персидские стилизации, платья с высокой талией а-ля романтизм, гиперболизированные флоральные формы — в этом типичный для круга «Мира искусства» меланхолический ретроспективизм сочетается с фиглярством современной моды.

Бакст в полной мере разделял любовь богемы к архаике, но для него принципиальным было не впасть в тоскливое стилизаторское подражательство. «Нам удастся избежать этих бурлескных, ни современных, ни „условно-греческих“, лиц из устаревших постановок!» — писал художник директору Парижской оперы Жаку Руше во время работы над костюмами к «Дафнису и Хлое».

Апофеозом архаических изысканий стала картина «Древний ужас». Инспирирована она была поездкой в Грецию, которую Бакст вместе с Валентином Серовым совершил в 1907 году. Они посетили Афины; на Крите Бакст зарисовывал остатки фресок Кносского дворца; после побывал в Дельфах и Микенах, в Олимпии и Эпидавре — руины заворожили его своим космогоническим масштабом. Этому путешествию на выставке посвящена отдельная новелла. Итогом греческого вояжа стало предельно спектакулярное полотно, представляющее разрушенный античный город. В качестве единственного антропоморфного элемента картины художник вывел не спокойную классическую статую, а раскрашенную архаическую кору с гипнотической улыбкой.

Эта змеевидная, лукавая, завораживающая улыбка уже появлялась в его работах — на картине «Ужин» 1902 года. Выражение лица античной коры он ухватил в ресторане. Такова его работа: архаизирующие мотивы перетекают в формалистские паттерны, портреты друзей из богемного круга перемежаются лукавой хтонью. Ужин с древним ужасом в театральном буфете — художественная формула Льва Бакста.

Государственная Третьяковская галерея, Инженерный корпус
«Лев Бакст»
До 18 апреля