Марион Аккерман: «Художники до сих пор мои друзья и советчики»

В чем вы видите свои главные достижения за пять лет работы?

Мы наладили активное международное сотрудничество, что я считала первостепенной задачей. Чем глубже мы погружаемся в чужую культуру, тем сильнее начинаем ее ценить, что, в свою очередь, снижает риск конфликтов и войн.

Художественные собрания Дрездена очень разноплановы: у нас хранятся самая большая в Европе коллекция османского искусства, прекрасные образцы стиля шинуазри, артефакты из Индии и многое другое. Это позволяет сотрудничать практически со всеми музеями мира. Сейчас в Париже готовится выставка о феномене колониального искусства, и мы планируем сопоставить доколониальные африканские артефакты XVI века из дрезденских «Зеленых сводов» с «трофейным», колониальным искусством. (Хотя это еще вопрос, насколько вообще правильно пользоваться такими категориями — «доколониальное» или «постколониальное».)

Еще один вектор развития дрезденских музеев связан с моим личным опытом. Я начинала с организации выставок современных художников, и они до сих пор мои ближайшие друзья и советчики. Пытаюсь вовлечь их в музейную жизнь — ищу деньги на культурные программы, чтобы мастера, вдохновляясь музейными экспонатами, создавали новые произведения.

Вы изучали творчество Кандинского. Чем, на ваш взгляд, он актуален?

Я его воспринимаю как концептуалиста: он много размышлял, прежде чем взяться за кисти и краски. В свой русский период, между 1915 и 1921 годами, Василий Кандинский общался с молодыми супрематистами, которые называли его немецким романтиком, что было справедливо. Но Кандинский откликнулся и на супрематизм, правда интерпретировал его по-своему, наложив на геометрическую основу личные образы и символы. Такое оперирование стилями больше характерно для постмодернизма. Так что Кандинский сильно обогнал время.

Даже когда он не занимался живописью, он мог воздействовать на аудиторию своими идеями. Он верил в телепатию между художником и зрителями, духовное начало было для него важнее, чем материализованная художественная оболочка. И такой подход сегодня кажется невероятно актуальным.

Вы не расскажете о выставке «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии»? Как родилась идея, как вы отбирали работы?

Все началось пару лет назад с наших разговоров с директором Третьяковской галереи Зельфирой Трегуловой. Мы пытались понять, искусство какого периода может стать для наших зрителей новостью, и пришли к выводу, что первая половина XIX века — то самое время. С одной стороны, процессы в живописи, литературе, музыке в России и Германии были очень похожи, а с другой — мы совершенно не знаем имен художников. Ни Александр Иванов, ни Алексей Венецианов в Германии не известны. А в России мало кто назовет второго и третьего немецкого романтика, кроме Каспара Давида Фридриха.

С русской и немецкой стороны были сформированы группы кураторов, и они стали интенсивно общаться. До локдауна мы обменивались визитами, во время карантина проводили конференции в Zoom. Это была по-настоящему командная работа.

Что касается разделов выставки, то с самого начала было ясно, что будет ряд портретов и автопортретов. Если их выстроить в хронологическом порядке, то по выражению глаз можно заметить, как у портретируемых «просыпалась душа».

Романтические пейзажи XIX века мы дополнили работами современных художников — Яана Тоомика, Вольфганга Тильманса и других, потому что сегодня, в рамках экологической повестки, тема единения с природой, любования ею важна.
И конечно, мы не могли обойти стороной политические аспекты. В Германии после Наполеоновских войн был запрос на либерализацию общества. И одновременно началась политическая реакция, закручивание гаек, особенно в Саксонии. Это было угнетающее время для художников, и они стремились перебраться в Рим, где свободы было больше. Именно Италия стала местом встречи русского и немецкого искусства.

В 2019 году дрезденская сокровищница «Зеленые своды» подверглась нападению грабителей. Изменились ли после этого правила музейной безопасности?

Мне, конечно, не позволено подробно отвечать на подобные вопросы о системе безопасности. Мы наняли больше охраны, установили дополнительные камеры наблюдения, продумали логистику зрительских потоков. И как мне советовала Зельфира Трегулова, мы усилили сотрудничество с дрезденской полицией. Должность ответственного за безопасность теперь находится в моем непосредственном подчинении, ее занимает сотрудник, работавший ранее в службе охраны правительства, он многое замечает и подсказывает.

Международный тренд в музейном деле — открытие филиалов по всему миру. Нет ли у вас таких планов?

Это не в традиции немецких музеев. И на это отчасти влияет федеральная система — мы ведь не являемся национальным музеем (и к счастью, больше не подвержены имперским амбициям). Дрезденские музеи финансируются из казны одной-единственной федеральной земли — Саксонии.

Мне кажется, гораздо больше смысла в том, чтобы музеям из разных стран работать сообща. Я бы очень хотела поучаствовать в совместных проектах с турецкими музеями, и не только потому, что в Дрездене много османского искусства. Мне интересна Турция времен Ататюрка — одна из первых в мире стран, предоставивших женщинам избирательное право! Сейчас об этом уже мало кто помнит.

После Второй мировой войны значительная часть дрезденской коллекции, в том числе Сикстинская Мадонна Рафаэля, десять лет находилась в Москве и вернулась в ГДР в 1955-м. Эта история широко известна в России, но помнят ли ее в Германии и как это сказывается на нынешних музейных контактах?

Мы всё отлично помним и всегда открыты к сотрудничеству с российскими музеями. В свой нынешний приезд я также посетила Музеи Московского Кремля, поскольку там на одной из выставок сейчас демонстрируется знаменитый золотой ковш Ивана Грозного, хранящийся у нас в Дрездене.

Директор музея «Гараж» Антон Белов в одном интервью рассказал о выборе профессии. В 1955 году его дед и отец, тогда мальчик, побывали на прощальной выставке, на которой Сикстинскую Мадонну показали москвичам, прежде чем вернуть ее в Дрезден. С тех пор в их квартире висела репродукция Рафаэля, именно она повлияла на то, что Антон стал работать в музее. Так что та послевоенная история дает о себе знать самым неожиданным образом.

Ежегодно музеи Дрездена посещает примерно 2,6 млн туристов, и в прошлом году без коронавируса мы бы наверняка достигли отметки в 3 млн. Значительная часть иностранных туристов приезжает к нам именно из России. С одной стороны, это все отзвуки ужасной войны, а с другой — напоминание о великодушии людей и величии культуры.

Каким образом локдаун сказался на вашей работе?

Из положительного отмечу тот факт, что мы разрешили (у нас не было выбора) музейным сотрудникам работать из дома. Раньше это было запрещено, непонятно почему, ведь это так удобно, особенно женщинам с детьми. И наши сотрудники отлично работали.

Вроде бы следовало ожидать, что мы будем меньше общаться. Но такого интенсивного обмена мнениями, который наблюдался в течение года, я не могу припомнить. Это был год горячих дебатов по самым разным поводам, от искусства до Black Lives Matter. У нас есть неформальная группа, куда входят директора 60 мировых музеев. Я сейчас вице-президент этой группы. Обычно мы два раза в год разговаривали в Zoom по три часа. В прошлом году мы общались каждые шесть недель: мы все оказались в одном и том же положении, и нам надо было решать одинаковые проблемы. Для меня это была сильнейшая моральная поддержка.