Даниель Либескинд: «Архитектуре нужен духовный контент, чтобы реализовать свое предназначение»

Всемирно известный архитектор, лауреат Прицкеровской премии Даниель Либескинд рассказал об архитектурной моде и связях с Россией, а также о том, почему оформил выставку о романтизме в Третьяковке в авангардном ключе

Архитектор Даниель Либескинд. 2019. Фото: Waechter/Legion Media
Архитектор Даниель Либескинд. 2019.
Фото: Waechter/Legion Media

Ваши родители познакомились в России, они были узниками ГУЛАГа. Остались ли в вашей семье какие-то предания? Как вы вообще относитесь к России?

Да, мои родители встретились в ГУЛАГе, в Киргизии. Это было беднейшее место на земле, там был реальный голод, ужасное положение женщин. Но, по их словам (и это меня всегда изумляло), не было на свете душевнее и отзывчивее людей, чем те, кого они там встретили. Местные жители готовы были разделить с ними — не просто заключенными, но иностранцами, чужаками — и кров, и скудную еду.

Когда я думаю о России, то в первую очередь держу в уме, что советские люди пожертвовали своими жизнями в борьбе с Гитлером. Это удивительное явление гуманизма, очень русское, поверх официальной идеологии. Просто поднялась коллективная воля и покончила с самыми дьявольскими силами на планете. С этих позиций Россия (или Советский Союз) очень мне близка.

Ну и наконец, великое русское искусство, литература — это то, что постоянным фоном присутствует в западной, в моей по крайней мере, жизни. Меня с Россией многое связывает.

В детстве вы были музыкантом-вундеркиндом, играли на аккордеоне, но потом решили изменить занятие. Почему вы выбрали архитектуру?

По совету мамы, которая была мудрым человеком. Вообще-то я подумывал о профессии художника, но она сказала, что быть просто художником рискованно, можно умереть в нищете, архитектор же занимается практическими вещами, а на досуге может рисовать — для себя. Архитектор при желании может стать художником, а вот наоборот — чтобы художник вдруг занялся архитектурой, — такое случается редко. Я рад, что последовал ее совету. Архитектура соединила много моих увлечений: рисование, музыку, математику.

Военно-исторический музей в Дрездене после реконструкции по проекту Даниеля Либескинда. Фото: Hufton&Crow
Военно-исторический музей в Дрездене после реконструкции по проекту Даниеля Либескинда.
Фото: Hufton&Crow

Что вас заставило получить два высших образования — в начале по архитектуре, а потом по истории архитектуры?

Мне не хватало системных знаний. Вначале я учился в прекрасном университете (Купер-Юнион, The Cooper Union for the Advancement of Science and Art в Нью-Йорке. — TANR) у замечательных профессоров, но мы занимались именно проектированием. Конечно, я много читал, как-то самообразовывался, но этого было мало. В результате я на пару лет уехал в Англию (в Школу сравнительных исследований в Эссекском университете. — TANR) и погрузился в философию, литературу, историю в широком понимании этого предмета — историю науки, искусства и архитектуры. Я вообще не думал о проектировании.

В вашей биографии есть 15-летний период после учебы и до того момента, как вы выиграли конкурс на проект Музея холокоста в Берлине и проснулись знаменитым. Чем были заняты в эти годы?

Хотя я и не строил реальных зданий, не участвовал в конкурсах и даже не работал ни в одном бюро, я активно практиковался в архитектуре. Моя страсть к зодчеству реализовывалась через рисунки. Это не были варианты каких-то зданий или фигуратив, это была чистая абстракция, мои идеи архитектурных возможностей, структуры пространств.

Конечно, меня долго воспринимали как «бумажного архитектора», академика-профессора (я много преподавал), но не как практика. А я про себя думал: «Надо подождать. Может, и мне улыбнется удача». Так в конце концов и вышло. Конкурс на проект Музея холокоста в Берлине в 1999 году был первым, в котором я принял участие. И я его выиграл. Моя жизнь изменилась, и я смог реализовать все предыдущие… не то что исследования, но всю мою любовь к рисованию.

Еврейский музей в Берлине, построенный по проекту архитектора. Фото: Hufton&Crow
Еврейский музей в Берлине, построенный по проекту архитектора.
Фото: Hufton&Crow

Вам не кажется, что архитектурная мода резко изменилась? Лет 20 назад мы восторгались нелинейной архитектурой, а сейчас главное — чтобы здание не загораживало природу, вписывалось в ландшафт.

Вот лично для меня ничего не изменилось. У Шекспира есть сонет:

«Не хвастай, время, властью надо мной.

Те пирамиды, что возведены

Тобою вновь, не блещут новизной.

Они — перелицовка старины».

Изменчивость времени мало влияет на тех, кто идет своим путем. «Не изменюсь тебе наперекор!» — так говорится в финале шекспировского сонета. Ну да, за последние 30 лет много сказано о sustainability (баланс между природой и цивилизацией. — TANR), все вдруг поняли, что архитектура — не какая-то там абстракция, а часть чего-то большего.

Cтили могут меняться — мировоззрение же архитектора остается неизменным. С одной стороны, я постоянно учусь: появляются новые технологии, материалы, инструменты, и этим надо пользоваться. С другой — ничто не заставит меня изменить точку зрения, что архитектура не сервис, не услуга, а искусство, причем с мощным духовным подтекстом.

У архитектуры особая сущность. Когда живописец заканчивает картину, она готова; когда композитор заканчивает сочинять музыку — вот вам готовая музыка; а результат усилий поэта — завершенный стих. Но с архитектурой все по-другому. Это мистика: когда она завершена, она только начинается. Она ждет, когда воображаемый «захватчик» вдохнет жизнь в место, созданное архитектором. Знаете, мозгу, чтобы работать, нужен череп, а архитектуре нужен духовный контент, чтобы реализовать свое предназначение. Архитектура создает фантастические, мистические, эмблематические, символические смыслы. Я очень рад, что занимаюсь архитектурой, у нее открытый финал.

Выставка «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии» открыта в Новой Третьяковке до 8 августа. Фото: Государственная Третьяковская галерея/Юлия Захарова
Выставка «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии» открыта в Новой Третьяковке до 8 августа.
Фото: Государственная Третьяковская галерея/Юлия Захарова

Расскажите о работе над сценографией выставки «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии», которая проходит в Третьяковской галерее. В эпоху романтизма, в первой половине XIX века, в архитектуре торжествовал ампир — вы же оформили выставку в авангардном ключе. Почему?

Прежде всего я вдохновлялся самими работами, с удовольствием погрузился в искусство XIX века, многое было для меня открытием. Я размышлял над категорией свободы и в результате решил, что надо предоставить эту свободу зрителю, чтобы он сам думал, как выставку воспринимать, как в ней двигаться, выбрал свой путь. Свобода — многомерная категория, она включает не только политический или социальный аспекты, но и личный — право выбора.

Что вас заставляет браться за такие незначительные по объему проекты, как дизайн выставок?

Во-первых, мне доставляет удовольствие работа с творческими людьми. Кураторы этой выставки — потрясающие профессионалы, искусствоведы Третьяковской галереи — просто невероятные специалисты, лучшие в мире. И во-вторых, проектирование и строительство зданий — длительный процесс, он может растягиваться на десятилетия. Выставочный же дизайн создается быстро, за пару лет. Ты видишь результат, и все вокруг счастливы.

Самое читаемое:
1
Как смотреть работы Врубеля, или Рождение трагедии из духа узора
Грандиозная выставка в Новой Третьяковке призвана показать «новый взгляд» на Михаила Врубеля, трех «Демонов» сразу и графику, сделанную художником в больнице. По-новому взглянул на наследие Врубеля и арт-критик Михаил Боде
02.11.2021
Как смотреть работы Врубеля, или Рождение трагедии из духа узора
2
«Качели» Фрагонара отреставрировали — и теперь они фривольны как никогда
После расчистки на знаменитом полотне в стиле рококо из Собрания Уоллеса обнаружились новые озорные детали
22.11.2021
«Качели» Фрагонара отреставрировали — и теперь они фривольны как никогда
3
Невероятные приключения итальянской статуи в России
Мраморная скульптура, сыгравшая важную роль в фильме «Формула любви», действительно подлинное произведение искусства, а не просто реквизит. Кто ее автор, каково настоящее название, где она сейчас и сколько у нее двойников — в нашем расследовании
19.11.2021
Невероятные приключения итальянской статуи в России
4
Критик Федор Ромер умер от ковида
Художественный критик Александр Панов, известный по своему псевдониму Федор Ромер, умер в Москве от ковида. Ему недавно исполнилось 50. Для арт-сообщества он был одной из ключевых фигур, успев написать о многих художниках
02.11.2021
Критик Федор Ромер умер от ковида
5
Жан-Юбер Мартен: «Пандемия подчеркнула, что музей — место, важное для социальной жизни»
Знаменитый куратор рассказал нам о том, чем живущие художники могут быть полезны музеям, о преимуществе чувств над знаниями и о грандиозном проекте для Пушкинского
09.11.2021
Жан-Юбер Мартен: «Пандемия подчеркнула, что музей — место, важное для социальной жизни»
6
«Бетонный шедевр»: одна из новелл в новом фильме Уэса Андерсона посвящена цене искусства
В прокат вышел фильм «„Французский вестник“. Приложение к газете „Либерти. Канзас ивнинг сан“» режиссера и художника Уэса Андерсона, рассказывающий о превратностях судеб художника и продавца искусства
18.11.2021
«Бетонный шедевр»: одна из новелл в новом фильме Уэса Андерсона посвящена цене искусства
7
Нью-йоркская галерея ABA показывает в Москве русскую живопись
Анатолий Беккерман, коллекционер и владелец нью-йоркской галереи русского искусства ABA, выставляет в Москве подборку работ от Ивана Айвазовского и Николая Дубовского до Роберта Фалька и Олега Целкова
15.11.2021
Нью-йоркская галерея ABA показывает в Москве русскую живопись
Подписаться на газету

2021 © The Art Newspaper Russia. Все права защищены. Перепечатка и цитирование текстов на материальных носителях или в электронном виде возможна только с указанием источника.

16+