Ферран Баренблит: «Мы хотим быть экстремально политичными»

Вы нередко используете выражение «альтернативные истории». Объясните, пожалуйста, о чем идет речь.

Речь о том, как показывать коллекции аудитории. Дело в том, что в прошлом году мы открыли новую экспозицию под названием «Короткое столетие». В заголовок вынесено выражение Эрика Хобсбаума, английского историка-марксиста. Он так обозначал период от начала Второй мировой до развала Советского Союза, но мы этот промежуток определяем немного иначе. У нашей экспозиции есть дата открытия, но нет конечной даты. Это первый раз, когда мы презентуем экспозицию как постоянную, но при этом она будет меняющейся и динамичной. На каждое десятилетие у нас есть один или несколько залов, и то, что происходит в этих залах, будет меняться, но канва истории сохранится. Потому что есть много способов объяснить разные моменты истории.

Можете рассказать подробнее, как именно вы трактуете историю с помощью этого метода?

Наш рассказ начинается с 1929 года, он был очень важным для Барселоны и для всего мира. В этом году открылась Международная выставка в Барселоне, которая собрала людей со всего света и сделала город столицей архитектуры. В частности, Людвиг Мис ван дер Роэ построил павильон Германии, который до сих пор остается невероятным «каталогом» возможностей современной архитектуры. Это был такой проблеск будущего. Часто говорят, что в Испании не было модернизма, что мы попали сразу из Средневековья в постмодернизм. 

Так вот, от этого момента, с 1929 года, мы тянем струны к сегодняшнему дню. И в такой последовательности важны несколько вещей. Одна из них заключается в понимании того, что художник всегда реагирует на реальность, в том числе на политическую. Например, мы посвятили небольшой зал гражданской войне в Испании, где очень много плакатов, созданных художниками, которые так или иначе участвовали в пропагандистской работе. Еще мы показываем там очень интересный фильм, снятый в первые три дня войны. Война началась 18 июля 1936 года, а к 21 июля фильм был готов. Потому что рабочие объединились — все, кто имел отношение к производству, к распространению, к кинотеатрам. Они создали фильм, который побуждал людей защищать республику. И мы показываем, что такие же процессы стоят за искусством на протяжении всей истории.

Залы нашей новой постоянной экспозиции отличаются друг от друга, но за всем стоят Барселона и архитектура. Центральная часть — это 1960-е. В этот период мы видим ту же яркую реакцию искусства на политическую ситуацию. И мы можем включить испанское искусство в интернациональный контекст — от «Черных пантер» в США до аргентинской арт-группы Tucumán Arde, которая в 1968 году боролась против диктатуры на своей родине. Борьба за права велась по всему миру почти в один и тот же год.

И далее у нас есть отдельные залы для каждого периода — 1970-е, 1980-е, 1990-е, которые очень отличаются друг от друга, потому что мы смотрим на историю с разных точек зрения.

Вариативность истории заключается в том, что вы будете менять некоторые работы на другие, или в чем-то более серьезном? 

У нас большая коллекция, мы можем полностью менять все. Например, в следующий раз мы будем вести рассказ через призму ситуационизма, потом будет еще одна смена. Как я уже говорил, есть много способов объяснять историю. Чего мы хотим, так это быть экстремально политичными. Показывать силу образа в политических битвах.

Вы имеете дело с современной политикой? Ваша политичность как-то проявляется применительно к современности?

Ключевая идея такова: музей говорит о чем-то еще, чтобы говорить о нас самих. Это очень важно. Путь к пониманию сегодняшней политики — это понимание того, что происходило в 1960-е или 1980-е. И отражение этого. Искусство думает на дистанции. Музеи действуют политически, объясняя прошлое. Я полагаю, что мы не должны активно вмешиваться в политику настоящего. И еще один важный момент. Мы все время думаем, будто музеи — это то, что они делают. Но дело не в «что», а в «как». «Что» всегда можно заменить — «как» определяет все. 

Также необходимо понимать, что современный музей — очень противоречивое место. В сегодняшнем музее мы должны быть серьезными, должны угождать арт-миру, привлекать толпы, получать доход — и в то же время оказывать на людей существенное влияние. В Барселоне противоречия, связанные с музеями, проявляются чрезвычайно ярко, потому что есть еще тема туризма. Барселона — очень туристический город. У нас только в Москву восемь-десять рейсов в день. Так много русских приезжает в Барселону. Но, когда я летел в Москву на конференцию «Актуальные проблемы теории и истории искусства», проходившую в Третьяковской галерее, кажется, я был единственным барселонцем на борту. Это очень интересная, но и очень противоречивая ситуация.

Часть общества полагает, что современное искусство далеко от обычных людей, что это просто игра для богатых и даже если оно критикует капитализм, то только для того, чтобы увеличить цену на произведение. Для вас, когда вы говорите об искусстве и его политичности, это предубеждение не проблема?

Такое мнение существует, это правда. Но у искусства есть уникальная вещь для того, чтобы иметь дело с этой ситуацией, — институциональная критика. Еще мне кажется, что мы как аудитория иногда проецируем на искусство некоторые модернистские ожидания. Ожидания, что искусство должно быть эмоциональным, что оно не должно быть затронуто капиталистический системой, что художники — это своего рода спасители, которые несут нам свет. Эти ожидания прекрасны, но утопичны.

Почему мы не ждем того же от музыкантов или писателей? Почему не жалуемся на дистанцию между музыкантами и обычными людьми? Популярные музыканты получают огромные деньги — очень немногие художники имеют столько же. Все мои друзья-художники так же бедны, как я. Богата только очень небольшая группа художников, мегазвезды, с которыми мы не работаем. Но жизнь мегазвезд заметнее публике — это раз. И два — это проекции аудитории, связанные с идеей авангарда о том, что художник должен играть роль некоего спасителя. Хотя искусство — это нечто более сложное. Точно так же, как и весь остальной мир. Не лучше и не хуже. 

Вы имеете дело с этим противоречием в образовательных и публичных программах? У вас есть методика, чтобы приблизить искусство к обычному человеку?

Да. Но я считаю, что образовательные программы не должны только объяснять наши выставки. Это нечто самоценное. Богатое, сильное, сложное. Генерирующее другие пути контакта с искусством. Так же, как и дети (если мы говорим о программах для детей) — это не маленькие взрослые, которые должны подчиняться тем же правилам. 

Мы в музее очень много внимания уделяем образованию. Но коммуникация в образовании не такая, как на выставке. На выставке коммуникация идет только в одну сторону: от картины — к нам. Образование делает гораздо больше. Здесь музей может генерировать сложное пространство реального диалога с аудиторией. Для меня ключ — это создание микросообществ. Иногда важны специальные события, концерты, на которых тела тоже освобождаются. Музыка, танец очень важны, поскольку создают пространство для определенного сообщества. Вы создаете пространство, в котором человек получает более интенсивный опыт, чем в жизни. И потом идет смотреть экспозицию.