Михаил Шемякин: «Я просто имею наглость рисовать...»

Расскажите, пожалуйста, про выставку. Что-то будет такое, чего москвичи еще не видели?

Да. Будут мои работы и работы моих студентов. Например, моя серия «Тротуары Парижа». Я, наверное, пока один работаю в этой технике. Фотографирую различный мусор на тротуарах, потом распечатываю снимки на офортной бумаге и чуть-чуть трогаю гуашью или цветным карандашом. У меня уже тысячи таких работ. Почему тротуары? Потому что я больше всего фотографирую мусор, подтеки мочи, бумажки. Они создают очень интересные образы. У меня складываются даже серии. «Гражданская война», «Юность отца», «Блокада Ленинграда», «Театр», «Образ смерти».

Это такие ассоциации с мусором?

Это то, что мусор мне рисует, подсказывает. Нужно иметь воображение. Оно у меня довольно развитое. Помню, я лежал в больнице после операции на сердце, и соседи по палате вызвали ко мне врача: им казалось ненормальным, что я подолгу пристально смотрю в экран выключенного телевизора. А я в отражениях в этом экране отчетливо видел мастерскую Рембрандта: мольберт, странных людей, и с большим наслаждением наблюдал за тем, что там происходит.

То же самое с тротуарами. Я работаю обычно ночью. Мы с супругой выходим на улицу, проходим километров 15 и возвращаемся с колоссальным запасом образов. Я пробовал снимать днем, но возникают проблемы. Я снимаю какую-нибудь бумажку или подтек собачьей мочи (собаки, бывает, талантливо писают) — стоит отойти несколько шагов, как подбегает француз и начинает пристально рассматривать, что я снимал. И видит какую-то грязную бумажку. И мне вдогонку несется брань, как будто я его специально разыграл. У французов вообще ужасный характер, они большие скандалисты.

Что еще в программе?

Еще я выставляю серию «Капли». У меня был довольно паршивый умывальник в Америке. Я долго ругался, но, когда его собрались менять, оставил все как есть, потому что увидел в каплях на нем довольно интересные образы. Я их зарисовывал в течение 11 лет. Мы с супругой насчитали 50 тыс. персонажей, которых мне нарисовала вода.

Вода обладает удивительными свойствами. У нее есть память. И вот что я заметил. Если, например, я сегодня рисую русалку или какое-то морское существо, на следующий день капли воды опять выдают мне эту тему. По этим образам мы с Императорским фарфоровым заводом сделали несколько серий тарелок. Наверное, они тоже будут выставлены.

Третий проект — это «Гербариум». Двенадцать лет я собирал и продолжаю собирать листья во всех странах. Сейчас у меня сотни тысяч листьев, которые являются для меня своеобразной мозаичной палитрой. Я создаю из них тонкие и сложные по цвету геометрические абстракции.

Еще я покажу цветоконструкторы. Это такое устройство, на которое я сейчас получаю патент. Эти шарики-ролики дают студентам художественных вузов возможность оперировать колоссальным количеством цветокомбинаций. В общем, создана многоцветовая модель с неограниченным количеством цветосочетаний. Важный инструмент для постижения тайн колористических гармоний.

Еще будет мой проект по русским загадкам, которые собирал Садовников. Я хочу показать уникальность мышления русского мужика, в котором жесткий реализм сочетается с совершенной небывальщиной. Там есть абсолютно абсурдные загадки, по ним я создаю сюрреалистический рисунок, уводящий еще дальше от разгадки. На сегодняшний день у меня где-то 700 таких рисунков.

По такому же принципу я изображаю слова из словарей русских народных говоров. Выискиваю из них самые забавные и уникальные и перевожу в рисунки. Например, мы знаем слово «растяпа». А слов на одного «растяпу» в русских говорах около 100: «жвака», «оберюхтя» и прочее. Я делаю рисунки этих мужиков-растяп. Это очень смешные образы, которые будут запоминаться вкупе с забавными словами. Дети будут запоминать эти слова в качестве дразнилок.

Ну и будет еще несколько театральных работ, которые никто не видел. Наверное, я сказал достаточно.

Откуда такая любовь к серийности? В «Воображаемом музее» вы тоже действуете по такому принципу.

Да, «Воображаемый музей». Я еще в России заинтересовался этой идеей Андре Мальро. Поиск общего в работах самых разных времен восходит к теории Юнга об архетипах. В доскональных исследованиях сходства мастеров я, пожалуй, шагнул чуть дальше Мальро. Возможно, у нас в роду наследственная тяга к таким штудиям. Один из моих предков, Джероламо Кардано, который изобрел карданный вал, сделал тысячу гравюр, изучая расположение морщин на лицах. Когда я узнал об этом, я был потрясен. У отца тоже была такая системность, он занимался кропотливым изучением китайских войн и анализом боевых действий разных армий в разные эпохи.

Когда-то вы называли свое направление метафизическим синтетизмом. Насколько это название сейчас актуально для вас?

Это слово звучит очень многозначительно, но объясняется очень просто. В далекие 1960-е годы я основал группу «Петербург». Мы занимались изучением океанийского, африканского и доколумбовского искусства. Брали оттуда лучшее и пытались перевести эти сложные формы на язык современной живописи. Стремились к синтезу. А поскольку все эти искусства были культовыми, то есть относящимися к метафизике, то вот вам и метафизический синтетизм. Это просто точное обозначение того, чем я занимаюсь со своими студентами по сегодняшний день. Я ведь преподаю в Академии Штиглица в Петербурге, уже пятый год веду группу студентов.

Вы очень давно занимаетесь Гофманом, а сейчас на экраны выходит кукольный фильм «Гофманиана», в создании которого вы участвовали. Ваше отношение к этому проекту?

Ну что сказать? С самого начала я предупреждал, что этот фильм обречен на неудачу. Нельзя в один мультфильм запихать столько сложнейших произведений Гофмана. Я в основном делал кукол. Я предложил делать и декорации, но на это денег не нашли. Станислав Соколов — замечательный человек и педагог, но у него, к сожалению, довольно устаревшее мышление. Он из 1960-х годов, когда отношение к детям было, скажем так, специфическим. Это когда Бармалей говорит страшным голосом, а Красная Шапочка пищит. И приблизительно так они начали это озвучивать. Ну нельзя так относиться к современным детям! Они другие. Ну и, как говорится, сценарий никудышный, зато музыка бездарная. В итоге я просто запретил ставить свое имя как главного художника. Плюс Соколов стал сам делать декорации. И получилось, что куклы шемякинские, а все остальное в духе 1960-х. К счастью, мне удалось пригласить других актеров на озвучку — Славу Полунина, Владимира Кошевого (он замечательно сыграл Раскольникова в сериале «Преступление и наказание»), и они блестяще справились. Я даже с одним из работников «Союзмультфильма» начал делать свою, сокращенную версию, выкинул все эти 1960-е. Но Соколов запретил что-то менять, и выпустили фильм в его редакции. Так что сейчас я работаю над мюзиклом по Гофману. Много не могу об этом говорить, но это будет очень смешно. Главные герои — крысы.

Меняясь как художник, вы чувствуете, что творчество меняет вас как человека?

Меняет человека прежде всего жизнь. Это отражается и на творчестве. Моя лаборатория называется «Институт философии и психологии творчества», мы как раз исследуем, как это происходит. У нас в команде есть и философы, и психиатры. Я изучал, например, случаи нанесения художником ущерба собственному произведению. Когда он, например, делает разрезы на холстах, как Лучо Фонтана, или разрубает свои скульптуры. Выясняется, что все, кто так работает, пережили какую-то травму.

Конечно, я меняюсь. Меня обманывают, меня «кидают», как сегодня модно говорить. Меня долго травили современные искусствоведы. Но сейчас люди начинают понимать, что есть и другое искусство, не обязательно так подражать Западу. Мы становимся смешными и жалкими, когда начинаем этим заниматься. Тем более что потенциал у нас колоссальный. Я работаю с Красноярском, с Новосибирском, с Ханты-Мансийском, там талантливейшая молодежь. У нас великое наследие. Американские абстракционисты все вышли из русского авангарда. А мы всё ищем, что взять от них, причем берем не самое лучшее.

То есть, прожив столько на Западе, вы, скорее, все же чувствуете себя своим в России?

Ну как своим… Я же в России жил всего 16 лет. Прошел самые страшные советские сумасшедшие дома. Чудом остался жив. Меня выслали из страны. Но российский человек мне очень близок, я тут вижу колоссальную энергетику и необычайно острые умы. Во Франции мы ни с кем не контактируем. Тут красивое кладбище, детский сад… Они думают только о еде и о «вакансах». Когда ты приезжаешь в Россию, то понимаешь, что, если бы не воровство, это была бы страна великого будущего. Но я надеюсь, что этот бред, который творится сегодня, не может продолжаться долго. На сегодняшний день мне лично Россия напоминает советские карикатуры на царскую власть. Наверху — царь, пониже — министры-капиталисты, потом попы с кадилами и внизу — нищий мужик. Газета «Культура» на меня обиделась, когда я сказал, что она попахивает «черной сотней». Ну а если я в 2017 году читаю у них статью, где автор говорит, что таких потрясений, как в 1917-м, у нас не будет, потому что сегодняшний царь отрекаться, в отличие от Николая II, не собирается? Или Вассерман на их страницах на полном серьезе заявляет, что настоящие герои Грибоедова — это Фамусов и Скалозуб, а молодежь должна равняться на Молчалина...

Видите ли вы впереди какой-то ориентир, к которому хотите прийти?

Ориентир такой, что никто не вечен. Поэтому я веду переговоры о том, чтобы оставить свое наследство России. У меня колоссальные архивы, среди которых письма Стравинского, Ростроповича, Высоцкого. Кроме того, я пишу автобиографию. В ней не будет ни одной фотографии, она будет вся рисованная. Сейчас надеюсь закончить раздел про российский период. У меня много чего было: и монастырская жизнь, и бродяжничество, и сумасшедший дом. Я недавно почитал автобиографию одного из деятелей нашего андерграунда. Коктебель, интеллектуальные тусовки, веселье… У меня никаких «коктебелей» не было. Мы были небольшой группой подпольных крыс, которые жили своей жизнью. Но самое главное — я хочу, чтобы то, что делаю, например исследовательская лаборатория, продолжало работать и в России. Пиотровский правильно сказал: сейчас искусство является той Дорогой жизни, которая была в осажденном Ленинграде. Поэтому было бы разумно на базе мною наработанного создать франко-русский культурно-исследовательский центр. Нам надо продолжать строить эти дороги.

Московский музей современного искусства (Гоголевский бул., 10)
Метафизическая мастерская Михаила Шемякина
21 ноября 2018 – 27 января 2019