С 2023 года девелоперская компания Vesper реализует арт-проект, в рамках которого объединяет российских виноделов и современных художников. Для каждого выпуска выбирают вино, а приглашенный автор создает произведение, которое становится основой для оформления лимитированной серии бутылок. Работа Нестора Энгельке «Олень», выполненная в технике «топорописи», появилась на этикетках купажа каберне-совиньона, мерло и пино-нуара «Поместья Голубицкое». Красное сира от семейной винодельни «Николаев и Сыновья» украсил коллаж Анны Паркиной. А в оформлении бутылок каберне-фран винодельни Mantra Estate использовали работу Кирилла Кипяткова из серии «Цвета спорта».
В этом году Vesper сотрудничает с выдающимся художником Валерием Кошляковым и с одной из самых заметных фигур в российском виноделии — Алексеем Толстым, основателем «Усадьбы Маркотх». Работой «Вестник» с образом ангела, выполненным из упаковочного скотча разных цветов, оформили лимитированную серию «Кюве № 1 Резерв». Произведение представят на ярмарке современного искусства |catalog|, которая будет проходить в Москве с 19 по 22 ноября. В преддверии презентации проекта (его экспертную поддержку осуществлял аукционный дом VLADEY, а партнером выступил сервис SimplePrivé) мы поговорили с художником о том, как писать картины скотчем, возможна ли классика на картоне и экологично ли сохранять искусство для потомков.
Для оформления вина «Кюве №1 Резерв» вы выбрали изображение ангела. Почему? Это собирательный образ или он отсылает к конкретному произведению?
Сюжет не вымышленный и отсылает как к античности, так и к христианскому барокко. Поэтому ангел бесплотен и изображает, как и в искусстве прошлого, скорее, загадку или предостережение.
«Вестник» относится к циклу «Аппликативный музей». Каков его замысел?
В 1990-х годах не только у нас, а во всем мире вопрос о выживании живописи и вообще картины был поставлен серьезно, так как захват новых пространств в искусстве отодвинул этот традиционный язык на обочину сцены и нужно было искать какой-то ответ. Поэтому я тогда отказался от традиционных материалов, да и жесткие 1990-е годы не позволяли шиковать и писать маслом на большом холсте. Ответ лежал под ногами. Московские мусорные свалки обогатились огромными картонными коробками от завезенной импортной офисной мебели и холодильников. Я увидел в этом картоне свою Венецию, Рим и интерьеры Эрмитажа… и решил возвращать эту классику обратно. На найденном картоне были куски скотча, и я подумал, что это интересный переход к новому материалу, который можно использовать в качестве живописи.
В 1999 году мне предложили выставку в Ивановском художественном музее, где я и начал свой проект «Аппликативный музей». Идея его была в том, чтобы провезти по русской глубинке шедевры мировой культуры, которые как бы посетили нас. Я рисовал бытовым охристым скотчем прямо на стенах «Джоконду», собор Святого Петра в Риме… Позднее я развивал этот проект на разных музейных площадках в Европе и Америке: в Музее прикладных искусств в Вене в 2002-м, в Кунстхалле в Баден-Бадене в 2004-м, в Музее Дэвиса в Бостоне в 2005-м, в музее Жана-Огюста Энгра во Франции в 2009-м и во многих других пространствах.
Сочетание черного, красного и желтого скотча в «Вестнике» дало эффект кьяроскуро. Такая контрастная палитра, кажется, нечасто встречается в вашем искусстве. Почему вы выбрали ее для этого проекта?
Я принципиально использовал ту палитру клейких лент, которую предлагает промышленность: неполную, грубую и брутальную. Это были черный, желтый, зеленый и все открытые цвета. Но в качестве лессировок я использовал полупрозрачный коричневый скотч. Многослойность широких клейких лент выступает здесь как лессировка или экспрессионистические мазки широкой кистью, а синтетическая палитра дает мне нужную брутальность. Возникающий эффект говорит не о профанации живописи, а, наоборот, о великой ее силе. Неважно, о чем она повествует, и неважно, каким материалом она сделана, главное в том, что она оставляет за собой свое величие и дает нам ответы и надежду в кризисное время, в котором оказалась сегодня современная живопись.
Если можно создавать живопись скотчем, то где, на ваш взгляд, пролегают границы живописи?
Границы живописи лежат не в материале, а в отношении и в языке. Если художник красками по холсту точно перерисовывает фотографию или аккуратно чертит буквы на изображении неба, то это уже другое искусство, а не живопись.
Теоретики искусства и философы вообще любят рассуждать о смерти живописи. А вы что думаете на этот счет?
Живопись, как мы видим, постоянно находит формы выживания. Она рождена природой и является ее частью, повторяет все ее явления и узнаваемые формы и при этом даже врет. Абстракция, например, родилась как противопоставление всему видимому миру, но это ловушка для художника. Абстракция манила свободой, но ничего не дала и ушла в декоративный дизайн. Другое дело, что живопись в России как светлое, позитивное, наверное, невозможна. Нет природных условий, как, например, в Италии или Франции. Она у нас — как средство выражения другого, как символика разных идей. Но в каждую эпоху живопись наполнялась морем халтуры и посредственности — по сути, просто красками на холсте, что и породило 100 лет назад модернизм и авангард. Истинных живописцев мы можем пересчитать по пальцам, а остальных великих картинщиков мы ценим за другие качества — из-за этого произошла путаница в понятии живописи. Сегодня живопись может продолжать жить в повторах и руководствоваться не тем, что рисовать, а как рисовать. Например, Моцарт придумал свою музыку, она звучит до сих пор, и мы же не говорим, что уже знаем ее и слышали.
Недавно музей «Гараж» провел конференцию на тему реставрации современного искусства. В связи с этим интересно спросить: а как реставрировать ваши работы, созданные с использованием скотча и картона?
Верю в новые технологии как в науку консервации, она развивается. Но, может, это вопрос вообще философский и лежит он в области самого искусства. Нужно ли это все сохранять? Сама идея искусства только для нас, современников, — это и есть экологично и честно. Что мы узнали, например, из случайно сохранившихся наскальных рисунков в пещере? Что мы ничего особо нового не создали. Этот первый художник рисовал для своих каких-то обрядов, но получил одобрение от своих сопещерников, только и всего. Поэтому вопрос с сохранением остается открытым. Но я пока не сталкивался с реставрацией скотча или картона, они прекрасно переживают время, все зависит от хранения.
Узнала из вашего интервью другому изданию, что вы высоко цените художника Михаила Рогинского. Он тоже писал картины на картоне. Помню, я смотрела видео с Рогинским, снятое уже в Париже, где он говорил, что ему нравится использовать картон как материал, заведомо непривлекательный для зрителя, дилера, галериста, коллекционера. У вас, как кажется, иная задача: создать из непривлекательного материала что-то красивое и завораживающее. Своего рода руину картины. Так ли это? И как бы вы прокомментировали ваши с Рогинским подходы к работе со схожим материалом?
Согласен с вами. Картон использовали многие художники, но вопрос, как из него что-то сделать, остается. Рогинский в отличие от меня не оголял материал, ему было все равно: что холст, что картон, что фанера. Он записывал его полностью по законам своей суровой живописи и с соблюдением высокого колорита. Я же картон обнажаю, ищу его слияния с сюжетом, не записываю его полностью, декларируя этот материал, потому что я изображаю возвышенное.
Когда я узнала о том, что вашей работой будет оформлена бутылка вина, мне первым делом вспомнилась выставка-акция «Море водки», которая прошла в 1991 году в легендарной самоорганизованной галерее в Трехпрудном переулке. Что вы помните о той выставке? Как вы ее придумывали вместе с другими трехпрудниками?
1990-е годы продолжили традицию советской богемы, когда много спорили об искусстве и пили. Водка в то время была дорогой для нас, и выставки приходилось обслуживать не водкой, а коктейлем в следующей пропорции: трехлитровые банки яблочного сока разводили пятью бутылками водки. А потом все это вылилось в случайные спонсорские деньги на пир, где стол состоял из рюмок с чистой водкой. И эту концепцию дополняло мое панно на картоне во всю стену с сюжетом «бурное море».
Галерея в Трехпрудном — это был чердак расселенного дома. Но тогда же, в начале 1990-х, вы участвовали в выставке «Эстетические опыты» в музее-усадьбе «Кусково» и в дальнейшем много раз выставлялись в различных палаццо, бывших католических храмах и т.п. Как раскрываются ваши произведения в таком окружении?
Мы уже пришли на руины всего, что случилось: здесь — руины СССР, в Европе — руины христианской религии и старой классической культуры, там церкви и дворцы превратились в выставочные залы. Поэтому все, что я изображал, отражало работу времени. И как раз в эти соборы и дворцы мое искусство прекрасно вписалось.
Главный предмет вашего искусства — архитектура: от античных развалин до модернизма и сталинского ампира. А какую архитектуру вам совсем не интересно изображать?
Ту, которая не считается архитектурой.
Бывали ли у вас опыты в духе «бумажной архитектуры»? Хотелось ли создать какой-то свой, пусть нереализуемый, архитектурный проект?
Сегодня художник обязан себе позволять только то, что на бумаге, холсте или картоне. Это уже вопрос экологии. В конце 1990-х я верил, что можно подарить тем, кто реально строил, свою идею иконосов как необыкновенную форму для актуальной архитектуры, несущую, как мне казалось, русскую традицию и авангардные практики. Но тогда она никого не заинтересовала, и я развивал иконосы как камерные объекты и сделал с ними ряд выставок. В 2009 году я начал делать металлическую скульптуру символических башен-конструкций, но не как утопическое фэнтези, а как башни-руины великих идей. Они прорастали, как растения, из земли и тянулись ввысь, сделанные из разного металлолома. Я предложил когда-то сделать в Перми, на берегу Камы, маяк из списанных металлических высоковольтных столбов. Этот макет находится в Пермском музее современного искусства.
Ваш последний крупный проект в России — выставка Domus Maxima (2022) в Государственном музее архитектуры им. А.В.Щусева. В 2023–2024 годах у вас были и персональные выставки за рубежом: Disparition ou vie éternelle («Исчезновение или вечная жизнь») в выставочном пространстве Haus der Kunst St. Josef в Швейцарии и Monumental («Монументальный») в пространстве собора XIV века в Суйяке во Франции. Готовите ли вы сейчас какие-то новые выставки?
В конце этого года итальянский фонд Fondazione Cassamarca пригласил меня сделать художественный проект для исторического пространств Ca’Spineda в Тревизо, который войдет в постоянную коллекцию музея, а затем, в следующем году, поработать с коллекцией икон фонда в диалоге с моими объектами — иконосами. Я работаю в мастерской в Риме и готовлю проект для России, который хотел бы показать в Москве и провезти по регионам.