Тим Марлоу: «То, что меня действительно беспокоит, — это проявление цензуры в искусстве и фундаментализм»

Цикл российско-британских дискуссий в Государственной Третьяковской галерее набирает обороты: состоялось уже более половины встреч. Своими мнениями о культурном лидерстве, о вызовах, стоящих перед искусством и культурой в современную эпоху, уже поделились самые авторитетные эксперты: Михаил Швыдкой, Мартин Рот, Зельфира Трегулова, Кирон Деван, Марина Лошак, Кирилл Серебренников и другие почетные гости.

Недавно в просторных стенах Врубелевского зала состоялся еще один диалог. Выступление директора Государственного Эрмитажа Михаила Пиотровского и арт-директора Королевской академии художеств Тима Марлоу вызвало широкую дискуссию. Поток вопросов от зрителей практически не кончался. Как искусству справиться с влиянием рынка, какой должна быть доля развлекательности современного искусства, соседство классики и концептуальности, связь искусства с религией и политикой — всё это интересовало русских слушателей. Одной из ключевых мыслей Михаила Пиотровского оказалась идея воспитания зрителя: «Мы воспитываем сложного человека, который придумывает и изобретает. Он должен понимать, что различия в искусстве — это хорошо. Поэтому, я думаю, сегодня в музеях нужен хороший диалог между тем, что было, и тем, что есть и только будет. Современное искусство должно находить путь к зрителю».

Уточнить, должны ли в таком случае кошка Пабло Пикассо и собака Паулюса Поттера висеть в одном зале, корреспондент TANR не успела, зато на следующий день после оживленных дебатов встретилась с Тимом Марлоу, чтобы задать ему свои вопросы.

— Тим, вы как автор статей и телевизионных передач об искусстве можете ответить, в каком состоянии находится, на ваш взгляд, современная арт-критика?

— Несмотря на то что уровень критики искусства в разных странах отличается, мне кажется, здесь должна быть универсальная позиция. Критики искусства всегда должны понимать, что то, о чем они говорят, не является заменой для исследований и самообразования людей. Это не должно быть просто красиво оформленное мнение, на чем порой останавливаются многие газеты и журналы. Любой журналист должен основываться на чем-то большем, чем просто внешние впечатления. Я хочу, чтобы критики больше смотрели на искусство по всему миру, потому что художники — это достояние всего мира, а не только отдельной страны. Другой вопрос — внимание к истории искусства: внимание и к красоте Византийской эпохи, и к русской биеннале современного искусства, например, должно быть, на мой взгляд, одинаковым.

— Расскажите про уровень экспериментальности в британском современном искусстве?

— Последние 20–30 лет мы живем в век плюрализма, и эксперимент приобретает разные формы: живописные (абстракция или фигуративное искусство), медиаформы, есть также политическое, кинетическое искусство, digital-art, я не могу выделить что-то одно. Наши художники бесконечно изобретательны. Но они не ищут эксперимента специально. Они творят, опережая общество при всем его экономическом, социальном, технологическом развитии, и иногда это работает на них, иногда против них. Но, как говорил Фрэнсис Бэкон, нельзя бояться, что ты можешь оступиться и сделать ошибку, нужно идти вперед и просто действовать на новом витке.

— Вы упомянули политическое искусство. Какую долю, на ваш взгляд, в нем составляет промоушен и какую непосредственно искусство?

— Мне кажется, что вы в России хорошо понимаете, что такое и как работает пропаганда. Нужно четко обозначить, что если в работе художника есть место контрпропаганде, то это, скорее, не искусство, а политический протест, что лично мне не очень интересно. Я думаю, лучшая форма для политического искусства такая, где послание к власти глубоко переплетено с высокой художественной изобразительностью. Например, для меня «Герника» Пабло Пикассо — это превосходный пример политического искусства, гениальный протест против ужасов войны. Если говорить о современных художниках, то Ай Вэйвэй, которого мы недавно показывали в Королевской академии художеств, делает необыкновенно мощное политическое искусство, всю его выставку с комментариями экспертов под углом 360° можно посмотреть на сайте академии. Это мировой язык свободы, но это также и очень глубокое понимание мировой истории и развития современности. Здесь есть интересные творческие находки в использовании материалов. Я хочу добавить, что на самом деле все наши гаджеты — это очень эффективные средства политического протеста, но искусство, выбирая медиа, должно быть более виртуозно.

— Вы, наверное, слышали о художнике Петре Павленском, есть ли сейчас в Великобритании подобные примеры акционизма?

— Художник Ай ВэйВэй, о котором я уже упомянул, не истязает себя, он выражает свои опасения за общественные и природные явления, проделывая серьезную работу. Ему не нужно проводить манифестацию. Это что-то из истории 30–40-летней давности, и такая акция сегодня не будет интересна британскому зрителю. В случае с Павленским мне сложно судить, в этом есть элемент самопиара и политического протеста в больше степени, чем искусства. Но Королевская академия художеств — это свободная академия, у нас нет запретов для самовыражения художника. Искусство в какой-то степени имеет право на вызов. Однако всё должно быть в рамках закона.

— Согласны ли вы с утверждением, что каждое поколение заново выбирает для себя культуру?

— Мы как раз много говорили об этом с господином Пиотровским вчера. Культура — это ведь очень широкое понятие. И идея, что люди сами выбирают для себя культуру, — интересная: кто-то меняет ее, кто-то принимает, кто-то обходится без нее, а кто-то культуру уничтожает. Если речь идет о походах в музей, любви к классической музыке или року, книгах, то в этом отношении — да, сейчас для этого существует больше возможностей, чем когда бы то ни было. Хотя иногда это может быть и минусом. То, что меня действительно беспокоит, — это проявление цензуры в искусстве и фундаментализм. Причем эта цензура иногда может исходить даже не от правительства и каких-то религиозных организаций, а от людей. Это то, о чем говорил Михаил Пиотровский, — предписания людей. И знаете что? Если вы в музее и вам что-то не нравится, вы же не будете устраивать скандал и кричать об этом. Не нужно навязывать свою точку зрения другим, всегда должна быть возможность обсуждения. Меня пугает, когда отрицают права художника на самовыражение.

— Общественный деятель и искусствовед Михаил Швыдкой, который выступал на дебатах до вас, сказал, что русская культура «стоит на трех китах»: византийском православии, русском языке и ощущении от расширяющегося пространства. А на каких трех китах стоит британская культура сегодня?

— Говоря о культуре, всегда сложно выделять какие-то конкретные основы, потому что они, очевидно, изменчивы. Культура и искусство гораздо сложнее. Что ж, в первую очередь я назову скептицизм. Дело не в высокомерии, просто британцы действительно очень требовательны к себе. Мы высмеиваем наших политических лидеров, высмеиваем себя. И это второй аспект нашей культурной национальной идентичности — сатира и юмор. Последнее — это, пожалуй, слишком сентиментальное представление о нашем пейзаже и ландшафте. (Смеется.) Я хотел бы добавить, что замечание о расширяющемся пространстве верное, у культуры должна быть общая сцена. Культура должна развиваться и впитывать в себя изменения, которые происходят по всему миру, потому что пока этого, к сожалению, не происходит.