Уйдем в поля

Как складывается художественная жизнь за пределами столиц? Об этом в книге «Анатомия художественной среды. Локальные опыты и практики», изданной в Самаре, говорят сами участники арт-процесса. Зная ее изнутри и на собственном опыте.

Разговор здесь даже не об искусстве как таковом, хотя без него, конечно, ничего бы не было. Это о том, что возникает в связи с искусством, по его поводу, под его влиянием, как его условие и следствие одновременно: о человеческих связях, о межчеловеческой, заодно и пространственной, среде. О том, как (и зачем!) такая среда возникает и создается. В конечном же счете — о создании человека — нового, с новой восприимчивостью.

Стоит помнить, что речь в книге идет почти исключительно о событиях постсоветского времени. Сами авторы не слишком заостряют на этом внимание, но ведь, по существу, они только и говорят, что о новом освоении пространства — и художественного, и межчеловеческого, оставленного советской властью с ее эстетическими и иными привычками, инерциями и ограничениями. Это не только о новой арт-жизни — это о попытках новой жизни вообще.

Составители этого небольшого сборника статей называют его «одной из первых попыток архивной формы, способной запечатлеть начальный период становления моделей художественной системы в крупных российских городах, за исключением столиц». Попыткой составить карту явления, которое уже успело получить название «провинциального ренессанса»: бурного возникновения новых форм арт-жизни, появления новых ее участников. Обозначить хотя бы некоторые точки ее особенной интенсивности в последние два с половиной десятилетия.

Перед нами проект, изначально не лишенный парадоксальности: архивация того, что едва возникло и продолжает возникать. Причем такая, которая призвана еще и способствовать его становлению.

О том, как все начиналось, рассказывают художники Воронежа, Екатеринбурга, Краснодара, Красноярска, Ростова-на-Дону и Самары (самарских статей сразу две — не свидетельство ли это, среди прочего, интенсивности местной рефлексии?). Казалось бы, всего несколько вполне частных случаев, да еще изрядно удаленных друг от друга в растянутом русском пространстве.

Прежде всего, каждый из авторов усматривает в становлении местной художественной жизни несколько внятно разделяемых этапов. Их временные границы могут не вполне совпадать (хотя нередко совпадают). Так, авторы краснодарской статьи начинают отсчитывать начальный, «романтический» этап своей арт-истории аж с 2007 года. В Воронеже в эту пору «катакомбный» период вызревания местного арта (2003–2006) уже миновал и начался второй — по удивительному совпадению тоже «романтический», ознаменовавшийся открытием галереи Х.Л.А.М., которая целых шесть первых лет работала как «подвижнический культурный центр»: «ни продаж, ни какой-либо коммерческой составляющей», жили на деньги спонсора. В Самаре же — городе, отличающемся, судя по всему, художественной зрелостью, — период «освоения, подражательства и выработки индивидуальных поэтик» пришелся и вовсе на 1990-е, и соответствующие процессы шли «рука об руку с демократическими реформами», опираясь «исключительно на частный капитал фондов и грантов». В начальную (и не самую ли плодотворную?) пору бури и натиска во всех городах многое было решающим образом связано с личными, «низовыми» инициативами‚ а заодно с персональными пристрастиями и возможностями инициаторов.

Начало каждой из этих историй неизменно — время, во-первых, разрозненных, зато воодушевленных и идеалистичных инициатив (то есть не думали о деньгах и о контактах с окрестным социумом), а во-вторых, более или менее осознанного подражания, так сказать, первичной вторичности, нащупывания себя вслепую и по взятым извне образцам — какие случились под рукой. Как пишет Илья Долгов о воронежцах, они, начав было с литературных опытов (типовое начало, кстати, в Самаре тоже с этого начинали), перешли к широкому спектру арт-практик, после того как узнали «откуда-то из Интернета», что, оказывается, бывает «современное искусство».

Далее, практически везде к 2010-м складываются формы обучения современному искусству — как его восприятию, так и «деланию». Воронежский центр современного искусства, скажем, завел у себя к этому времени «лабораторно-обучающие практики», а в Самаре с ее упомянутой зрелостью своя «школа», «независимая художественная институция», призванная стать «генератором молодежной художественной среды», появилась уже в 2007-м. «Собирались, — рассказывает Владимир Логутов, — читали важные для понимания современного искусства тексты, обсуждали стратегии, выполняли художественные практики, планировали и проводили совместные выставки».

В 2010-е годы наступает период «институциональный» (Воронеж), он же ««четкий» или «реальный»» (Краснодар), — время врастания в социум со всеми его условностями. Он наступает неминуемо, хотя некоторые, как, например, краснодарцы, прикладывают максимум усилий к тому, чтобы от социума — и от сопутствующего ему конформизма — дистанцироваться. «…Мы никогда не желали, — признаются они, — как-то отражать имеющуюся в Краснодаре идентичность, с его морем, казачеством и атмосферой переизбытка… Мы — в дистанции к этому „богатству“. Но мы не воюем, у нас, скорее, концепция „латентного протеста“».

А вообще начинается коммерция и «нормальная галерейная жизнь», содержание которой воронежец Долгов раскрывает так: «ходить в налоговую инспекцию, платить коммуналку, делать выставки по плану».

И практически везде в наше время отмечается спад — с разной степенью радикальности — пришедшихся на более ранние времена ожиданий. В Самаре на смену «эйфории модернизации», занявшей четыре года (2010–2014), пришли «откат назад и неопределенность». «В последние полтора года, — говорит Константин Зацепин, — в Самаре, как и во всей стране, идет всесторонний откат назад, в консервативные тренды». Воронежцы, более сдержанные в оценках, тоже признают, что их изначальные цели: во-первых, «кристаллизовать некое городское сообщество на некой коммуникативной площадке и в перспективе — изменить город», а во-вторых, создавать в рамках ВЦСИ «продукт, значимый не только для Воронежа, но и для страны в целом», — достигнуты не были и оказались утопичными.

Но что совершенно несомненно, так это то, что современное искусство в регионах заявило о себе как о социальной и культурной реальности и выработало внятный язык для таких заявлений. Во всяком случае, создавая среду себе и своим зрителям, актуальные художники создавали и продолжают создавать условия для самого искусства. Его питательную почву, систему стимулов. А книга, в которой они впервые, начерно обобщают свой опыт, дает читателю основания к тому, чтобы о многом задуматься.