Следует признать, что художественная история отечественного ХХ века сегодня не имеет общепризнанного и всеохватного канона. То есть по частям она изучена вдоль и поперек (нельзя, впрочем, утверждать, что исчерпывающе), но свести все воедино, изложить системно и веско не очень получается. Бесспорных удач на этом поприще пока не замечено. Тем не менее пробовать не запретишь, и вот на суд читателя вынесена одна из таких проб — книга Ольги Юшковой и Надежды Юрасовской «Русская и советская живопись ХХ века».
Обратим внимание на то, что речь тут идет только о живописи. Молодому поколению, возможно, уже и не очень ясен подход, согласно которому произведения в технике «холст, масло» задают тон всему и определяют общее состояние арт-сцены. Однако долгое время обстояло именно так. В СССР живопись почиталась как «царица искусств», по выражению Леонардо да Винчи. Впрочем, нет: «важнейшим из искусств» признавался все-таки кинематограф. Ну и литературу, конечно, Сталин возвел в ранг ключевой отрасли культурного хозяйства. Но уж на третьем-то месте в иерархии точно стояла живопись.
Примечательно, что с высокой оценкой ее значимости были согласны и те из художников, кто не разделял соцреалистических установок. Свою позицию они чаще всего пытались отстаивать опять-таки при помощи холста и красок. Этой диалектической совокупностью, надо полагать, во многом обусловлен выбор предмета для книги.
Исторический путь от репинского «Торжественного заседания Государственного совета» до полиптиха Александра Виноградова и Владимира Дубосарского «Времена года русской живописи» (такие вехи заданы в книге) выдался тернистым, что уж скрывать. Достаточно упомянуть, что за «отчетный период» ту самую живопись хоронили дважды — в 1920-х и в 1990-х. А еще бывало так, что вершинами мастерства признавались полотна с сомнительными эстетическими, зато несомненными идеологическими достоинствами.
Все это не обойдено вниманием авторов нынешнего труда. По фактуре, набору имен и векторам рассуждения он сильно отличается от того, что преподносилось некогда в качестве новейшей истории отечественного искусства. Но не столь уж велика доблесть — ревизовать советские клише спустя 35 лет после распада СССР. Гораздо важнее, каким образом это сделано и что добавлено насчет постсоветского отрезка.
Один из выводов, возникающих по мере чтения, можно назвать предсказуемым: чем дальше от наших дней, тем увереннее авторы управляются с материалом. Первая треть ХХ столетия описана ими вполне внятно, стройно и порой не без изящества. Серебряный век вкупе с авангардом и противостоявшим ему «героическим реализмом» не вызывают особых методологических затруднений: Юшкова и Юрасовская отчетливо понимают, о ком и о чем нужно говорить, чтобы не возникало лакун и смысловых провалов. На уровне хрестоматийных знаний (большей частью книга ориентируется именно на них, и ничего плохого в этом нет, если личная хрестоматия собрана качественно) упомянутый период подан почти образцово — с элементами международного контекста, теоретическими подоплеками и акцентами на важных фигурах.
Но вот настает 1932 год, ознаменованный партийным постановлением «О перестройке литературно-художественных организаций», и повествование как-то… нет, не идет под откос, но теряет складность. Да и есть отчего ее потерять: художники призваны были высказываться от лица государства, что подразумевало всестороннюю регламентацию и жесткий контроль. Разговор о творческом процессе тут сам собой становится натужным. Причем пик этой натужности приходится даже не на главу «„Оттенки“ социалистического реализма» (она как раз вышла более или менее познавательной, по крайней мере в части классификации), — а приходится он на главу «Послевоенное искусство», которая вызывает недоумение из-за отсутствия хотя бы намека на обострившуюся борьбу с «буржуазными формалистами» и «безродными космополитами».
Наступление оттепели избавляет авторов книги от охватившей их скованности, однако прежняя стройность изложения к ним так и не возвращается. Вернее, возвращается фрагментарно. Например, в разделе «Суровый стиль», который так или иначе поддерживает формат, заданный на старте. То же касается и более позднего раздела «Фотореализм, гиперреализм». Симптоматично, что обе эти главы посвящены явлениям, хронологические и содержательные рамки которых легко очертить: вот тогда-то все это началось, а тогда-то завершилось — без влияния на современников из других художественных страт и без протуберанцев в будущее.
Но были явления, которые сложнее не только маркировать, но и описывать, а тем более анализировать. Понятно же, например, что взаимные сближения или отторжения между концептуализмом и метафизической живописью не сводимы к анекдотам про заочную полемику Ильи Кабакова с Михаилом Шварцманом. Авторы книги вроде берутся распутать этот клубок — и недораспутывают. А за что-то другое не берутся вовсе. Очень странно было обнаружить, что в рассказе о живописи последней четверти ХХ века ничего не говорится про Ивана Чуйкова, чьи опыты по деконструкции картины имеют к теме книги самое прямое отношение.
Чем ближе к финалу, тем чаще и заметнее книга соскальзывает в беглый обзор (пусть и не лишенный метких оценок). Причем обзор этот довольно субъективен, что выражается, кстати, отнюдь не в приверженности «традиционному» искусству в ущерб «прогрессивному», а как-то прихотливее — сразу и не сформулируешь. Ну а насчет постсоветского десятилетия приходится констатировать, что оно осталось почти не охарактеризованным. Очерк под названием «Инженеры искусства. Новая академия Тимура Новикова» вряд ли может отвечать за всю российскую живопись 1990-х.
Пришло или не пришло время для тех обобщений и выводов, которые в труде Юшковой и Юрасовской как будто обещаны для всей темы, вынесенной в заглавие, однако сделаны лишь для ее части? Легче всего сказать: еще не пришло. Но это не точно.