Фрэнсис Бэкон в амплуа собеседника: интервью длиной в 24 года

Перед читателем—сложно сконструированный текст. Но вначале — кем были два человека, ведшие диалог. Фрэнсиса Бэкона (1909–1992) представлять не надо: крупнейший послевоенный британский художник, выразивший послевоенный кризис гуманизма. Дэвид Сильвестр (1924–2001) — куратор и арт-критик, занимавший ряд должностей в Совете искусств Великобритании, попечитель Галереи Тейт. В 1993-м, на следующий год после смерти Бэкона, Сильвестр сделал его выставку на Венецианской биеннале и получил за нее «Золотого льва». Несмотря на то что разница в возрасте между художником и критиком составляла 15 лет, в их биографиях много схожего. Оба не получили профессио­нального художественного образования, их семьи категорически не одобряли их образ жизни, так что обоим пришлось в раннем возрасте оставить родительский дом (и того и другого попросту выгнали).

Девять интервью, собранных в книге «Брутальность факта», записывались в течение 24 лет — с 1962 по 1986 год. Диалог начался, когда одному было 53 года, а второму 38. Одни тексты представляют собой расшифровку радиопередач ВВС, другие — изложение телевизионных разговоров для компании London Weekend Television, третьи — запись бесед, что велись просто так, в приватной обстановке. Массив всех этих текстов был отредактирован, перемешан и заново собран (иногда буквально по предложениям) в некое литературное полотно, релевантное живописи Бэкона, в которой пустота вторых планов компенсируется концентрированной энергией главных объектов — мучительно трансформированных человеческих тел. Так и сборник интервью: десятки страниц читаются в свободном неторопливом темпе, не вызывая ровно никаких эмоций. Как грунтуется холст и как — пастозно или жидко — на него ложится краска, когда лучше работать («бывают дни, когда ты начинаешь и дело движется легко, но такое случается редко и длится недолго») и прочий милый треп, мало кому интересный, не произноси эти слова великий художник.

Но потом (а книга так устроена, что ближе к финалу подобных моментов становится больше и больше) Бэкон проговаривает принципиальные вещи о своей жизни и творчестве. Он вспоминает, что в юности был крайне застенчив (наверное, интервьюировать такого интроверта было непросто), что его молодость прошла в жестоком безденежье, но он из тех людей, которые всегда выкрутятся, и даже воровство как способ раздобыть денег его не смущает.

Мы узнаем, что он был заядлым игроком и однажды в Монте-Карло выиграл £1,6 тыс., арендовал виллу, неделю жил как Крёз, а потом еле наскреб денег на билет в Лондон. В книге изложены факты, которые есть сегодня в любой биографии Бэкона: что на него сильное впечатление оказало кино, прежде всего «Броненосец „Потемкин“» Сергея Эйзенштейна, из которого он «позаимствовал» мотив орущего лица («У Бэкона крик — процесс, когда все тело выходит ч ерез рот», писал Жиль Делёз); что он был одержим «Портретом Иннокентия X» кисти Диего Веласкеса; что любил посещать скотобойни и усматривал в освежеванных тушах сходство с Распятием.

При том, что Бэкон был настолько невоцерковлен, что после кончины его не отпевали, он с почтением относился к верующим. «На мой взгляд, люди, имеющие религиозные убеждения, богобоязненные, намного интереснее тех, кто просто живет гедонистической и беспечной жизнью», — говорит он. И тут же со свойственной ему парадоксальностью добавляет: «С другой стороны, восхищаясь верующими, я не могу отделаться и от презрения к ним: ведь они живут в тотальной лжи, каковой мне кажутся их религиозные взгляды».

Цитировать афоризмы нежитейской мудрости можно снова и снова. Реплика, давшая название книге, касалась великих предшественников, Анри Матисса и Пабло Пикассо. «Я никогда не разделял преклонения, которое многие испытывают перед Матиссом. Мне он всегда казался слишком лиричным и декоративным… для меня всегда был более интересен Пикассо. У Матисса никогда не было — как бы сказать? — брутальности факта, которая есть у Пикассо».

Рассуждения о «факте» едва ли не ключевые в книге. В искусстве Бэкон искал новую опору, которую подчас сложно описать, потому что термины «реализм», «фигуративизм» мало что объясняют в переосмыслении материального мира, осуществляемом послевоенными художниками. «Я уверен, — говорит Бэкон, — что реальность в искусстве — вещь глубоко искусственная и ее нужно пересоздавать. Иначе у вас получится всего-навсего иллюстрация, то есть, в сущности, вторсырье».