Александр Лабас, мечтательный ровесник века-волкодава

Когда в период перестройки работы Александра Лабаса (1900–1983) вновь стали доступны широкой публике (имя художника не было под запретом, но его произведения раннесоветского времени долго пребывали в официальном забвении), их почти автоматически причислили к авангарду. Немалая доля истины в этом присутствовала, конечно. Лабас был в числе тех, кто стремился к утверждению «нового искусства» и проявлял глубокий интерес не только к его содержанию, но и к форме. Учась во ВХУТЕМАСе, он сблизился с проекционистами, возглавляемыми Соломоном Никритиным, и даже пробовал себя в беспредметной живописи — правда, от того короткого увлечения осталось лишь одно полотно под названием «Овал» (1921).

Тем не менее целый ряд авангардных установок Лабасу был чужд, и прежде всего отказ от живописной культуры, декларируемый теоретиками конструктивизма. Он так и остался навсегда преданным рыцарем живописи — фигуративной и отчасти даже натурной. И вовсе не потому, что форматы «холст, масло» или «бумага, акварель» в советском искусстве возобладали над любыми экспериментами. Для Александра Аркадьевича его личный эксперимент как раз и заключался в том, чтобы вдохнуть новую жизнь в традиционные художественные практики. Впрочем, не будь давления соцреализма, кто знает, какие бы еще повороты он мог предпринять.

Сегодня Лабас известен многим, однако преимущественно в амплуа певца авиации и воздухоплавания. Это и впрямь важная, сквозная для него тема, но отнюдь не единственная. Новый альбом, изданный Лабас-фондом, призван максимально раздвинуть границы представлений об этом авторе. Хотя издание не претендует на статус каталога-резоне, исчерпывающего свода персонального наследия, все же объем учтенных и воспроизведенных работ здесь беспрецедентно велик. Во вступительном слове Ольга Бескина-Лабас, племянница главного героя и составительница альбома, выразилась так: «Пришло время показать творчество художника так широко, как еще никогда оно показано не было». И действительно, примерно половина вещей, воспроизведенных в книге, публикуется впервые.

В издательском проекте приняли участие три десятка музеев (их диапазон можно обозначить одним выразительным примером: в алфавитном перечне сразу за Музеем Гетти из Лос-Анджелеса идет Луганский областной художественный музей) и не меньше трех десятков частных коллекционеров (помимо тех, чьи имена оглашены, есть еще «и другие»). Стоит при этом помнить, что речь пока только о 1920–1930-х годах, периоде наиболее плодотворном и ярком, но для Лабаса совсем не финальном. Последующим его творениям издатели обещают со временем посвятить второй том.

Что касается тома первого, львиную его долю занимают репродукции. Они здесь главные, а тексты лишь готовят почву для осмысленного восприятия изображений. Во вступительной статье искусствовед Любовь Пчелкина вместе с биографической канвой дает характеристику мировоззрения и деятельности Лабаса в те самые 1920–1930-е годы, а Александр Балашов в крат­ком эссе говорит о созвучности времени и гуманистическом посыле его живописи. Важную роль в альбоме исполняют лаконичные, но емкие и точные комментарии к визуальным разделам, написанные Надеждой Плунгян.

Таких разделов больше десятка, они охватывают основные темы и мотивы, занимавшие автора в то время и, как правило, находившие отражение в сериях работ. «Авиация» — глава наиболее обширная, пожалуй, но вслед за ней появляются «Поезда», «Город», «Пейзаж», «Октябрь», «Портреты» и так далее. Немало места отдано результатам поездок на Кавказ, в Причерноморье, на Дальний Восток (чаще всего это были творческие командировки, однако вы не встретите здесь парадных изображений передовиков производства, а трудовые будни преподнесены в специфической лабасовской манере). Особая линия — утопические города будущего и освоение космоса; такого рода сюжетам посвящен раздел «Вне Земли», название которого позаимствовано из одноименной повести Константина Циолковского. Пунктиром эта тема проходила у Лабаса с начала 1920-х, получила монументальное воплощение в двух панно, выполненных по заказу московского Дома пионеров в 1935 году, и потом обрела второе дыхание уже в 1970-х. Впрочем, ощущение космоса присутствует у него везде и всегда, даже в работах на первый взгляд прозаических.

Александра Лабаса принято считать романтиком и мечтателем. Да, наверняка он и был таким от природы, это качество не сымитируешь на холсте — сразу вылезет казенный оптимизм, которого на страницах альбома нет ни грамма. Мечтательность этого художника не задана извне, но и наив­но-простодушной она тоже не выглядит. Тут другой калибр и масштаб. Это мечты о человеке свободном, созидающем, рациональном и чувствительном одновременно.

Разумеется, Лабас не мог не замечать, что его личные идеалы чем дальше, тем существеннее расходятся с советской идеологией и практикой. Уже на закате жизни он писал в дневнике: «Какая сложная обстановка, как одиноко работать, сколько нужно иметь душевных сил, чтобы сохранить спокойствие, волю к творческой работе! Как это трудно, даже при моем, меня поражающем оптимизме, — всегда верить в самое лучшее. Где это у меня сидит? Конечно, это талант к искусству, он был просто неиссякаемым, он и сейчас прет и замучивает меня». Произведения, собранные в альбоме, рождают именно такое чувство: автор следует своей путеводной звезде, и она не та, что сияет на Спасской башне. Он не борец, не оппозиционер, но у него есть «талант к искусству», и с этим ничего не поделаешь.