Юлия Петрова: «Наши выставки — это не просто картины, развешанные по стенам»

Насколько Борис Минц, основатель музея, сейчас поддерживает его?

Всем известно, что господин Минц несколько лет живет в Лондоне и не имеет возможности поддерживать музей по причинам юридического характера. Но он — как родитель. Борис Иосифович принимает участие в обсуждении программы нашего развития, планов выставок на следующий год. Я с ним советуюсь по самым разным вопросам, он высказывает свои опасения, мнения. Но финансово он больше не может нас поддерживать, как раньше.

Каков экономический базис деятельности музея? Это пожертвования, эндаумент-фонд, собственные доходы? Как сейчас происходит финансирование музея?

У нас нет эндаумент-фонда. Теперь примерно 40% бюджета музей получает через кассу — это билеты, экскурсии, занятия, сувениры, каталоги и так далее. Остальная часть бюджета — всевозможные коммерческие партнерства и пожертвования партнеров музея, как организаций, так и частных лиц. Мы сотрудничаем с девелоперами, крупными фармацевтическими компаниями. Недавно выпустили первые модные коллаборации — платки с российским брендом Radical Chic, а также свитшоты и футболки с «Твое». Нам непросто, прямо скажем. Поэтому мы рады каждому новому жертвователю. Но я считаю, что команда музея — суперэффективная; никто даже не догадывается, сколь малыми бюджетами создаются проекты, которые в итоге так классно выглядят.

Вместо эндаумент-фонда у нас круг патронов музея, который сформировался в первую очередь по инициативе Бориса Минца. Теперь этот круг расширяется. Патроны музея — это люди, которые поддерживают нас бескорыстно, но, естественно, мы стараемся быть в ответ полезными им. Кому-то музейная команда помогает в формировании коллекции, кому-то — в издании каталога корпоративного собрания. Иногда мы помогаем патронам с культурной программой — не только в нашем музее, но и с визитами в другие музеи Москвы, на закрытые мероприятия. Это примерно 15 человек. Одни предпочитают сохранять анонимность, других, наоборот, мы с благодарностью упоминаем в наших изданиях.

Как повлияла текущая ситуация на этот патронаж?

Кто-то уехал, но продолжает нас поддерживать. Кто-то остался здесь, но, извиняясь, говорит, что в этом году сумма пожертвований будет меньше или что вообще «пропустит год». Зачастую у патронов с музеем складываются дружеские отношения, которыми дорожат обе стороны.

Как еще 2022 год повлиял на деятельность музея, помимо очевидного — отмены зарубежного сотрудничества?

Нам не пришлось глобально менять выставочные планы. Все-таки музей работает с русским искусством, его в нашей стране много, много музеев и коллекционеров. Но в действительности проблема гораздо глубже. Когда мы задумывали и открывали музей, мы с самого начала видели и отстраивали его место в общемировой художественной системе. Мы все эти годы говорили себе: «Мы еще маленький музей, без знаменитых кураторов, нам надо завоевывать доверие». И завоевывали. Нам дали три работы из Центра Помпиду, и мы праздновали это. Затем Альбертина…

Мы думали: «Вот мы сделали испанскую выставку, готовим японскую, начинаем разговор со Скандинавией, а там вдруг что-то и со Штатами получится — им с государственными российскими музеями нельзя сотрудничать, а мы ведь частный…» У нас были даже не планы, а, скорее, намерения, надежды, что мы будем подниматься постепенно, по ступенечкам идти и встроим себя в мировой контекст. И вдруг нас опрокинули без надежды снова подняться.

Помимо крупных привозных проектов типа «Испанского импрессионизма», подобных которым мы больше не увидим, оказались «замороженными» произведения наших художников-эмигрантов, остающиеся на Западе. Кроме того, многие российские частные собрания хранятся за рубежом, и их владельцы в принципе избегают перевозить вещи через границы. Мы получаем отказы и извинения от старых парт­неров, давних знакомых. Люди разводят руками и говорят: «Вы же понимаете, я это просто не могу ввезти».

Как вы считаете, исходя из вашего опыта сотрудничества с коллекционерами, сколько русских картин в частных собраниях оказались таким образом недоступными?

Огромное количество, невозможно подсчитать. Тысячи работ, которые мы еще долго не увидим. Из-за того, что рынок русского искусства последние десятилетия был дислоцирован на Западе, многие предметы, которые на русских торгах покупали россияне, до РФ так и не доезжали, они оставались на хранении там. Мы обращаемся в аукционные дома, чтобы нас связали с коллекционерами, но зачастую многие из них опасаются привозить произведения в Россию, поскольку непонятно, удастся ли вывезти их обратно.

А ведь доверие российских музеев, государственных, вы тоже завоевывали постепенно. И наконец завоевали окончательно, да?

Вначале было очень сложно. Было несколько лет, когда мы получали отказы от крупных музеев практически мгновенно: наш запрос — на следующий день отказ. Понятно, что это было решено по умолчанию. Но за семь лет мы сделали что-то стоящее… Наверное, показали, что наши выставки — это не просто картины, развешанные по стенам, а исследовательские проекты, поднимающие ту или иную проблему. Например, текущая выставка «Миражи» Александра Савинова (живописец из Саратова, соученик ряда художников «Голубой розы». — TANR), которая идет до 22 января, — про попадание судьбы на перелом... Сейчас мы сотрудничаем с музеями на постоянной основе.

Когда музей только появился, к термину «русский импрессионизм» в его названии искусствоведы отнеслись со скепсисом. Можно ли сказать, что за прошедшие годы вы доказали: русский импрессионизм есть?

Я прекрасно помню эти скептические интонации критиков. До сих пор мне иногда говорят, что музей надо переименовать.

Очень важная оговорка: русский импрессионизм — это не направление, не стиль, а явление в нашем искусстве. Невозможно отрицать, что в определенный момент большинство наших художников пережило увлечение импрессионизмом — но лишь увлечение. Оно складывается в некую общность, которая, безусловно, существует. На наших же выставках мы показываем не только русский импрессионизм, но и то, что происходило вокруг него и параллельно с ним. И кстати, забавная мелочь: на выставке, посвященной Игорю Грабарю, которая недавно открылась в Третьяковской галерее, в аннотациях этот термин употребляется уже без кавычек.

Пополнялась ли в последние годы, после отъезда Минца, коллекция музея? Если да, то какими экспонатами и каким образом?

В этом году мы получили две гипсовые статуи в дар от Татьяны Георгиевны Пименовой. Это единичный случай пополнения нашей коллекции. Они пока не появятся в постоянной экспозиции. Музей небольшой, и несколько лет назад мы намеренно сократили постоянную экспозицию до минимума, чтобы как можно больше увеличить площадь под временные выставки.

Каковы ближайшие планы музея?

В феврале открываем выставку «Отличники», посвященную пенсионерам Академии художеств, награжденным поездкой в Европу, причем не самым известным, периода классицизма, а художникам нашего круга интересов — конца XIX — первой трети ХХ века. В это же время Российская академия художеств празднует юбилей и устраивает выставки, однако мы не подгадывали. Следующим летом откроем проект, посвященный коллекционеру Надежде Добычиной (1884–1950), первой в России галеристке. Это своего рода приквел нашей выставки «Охотники за искусством». Затем будет проект, посвященный неизвестным художникам. Он соберет несомненно подлинные произведения высокого художественного уровня с утраченным авторством.

Среди ваших изданий преобладают каталоги выставок, но встречаются и монографии, и мемуары. Как формируется издательская программа?

Помимо каталогов, мы выпускаем издания, имеющие отношение к текущим проектам и другим событиям. Например, воспоминания о Юрии Пименове мы издали примерно в то время, когда получили в дар его работы, а в Третьяковке шла его выставка. Хотелось иметь более широкую издательскую программу — ее ограничивают только финансы. Например, мы уже давно подготовили к изданию мемуары Леонида Пастернака, но все не можем найти на это средства. Готов, но не издан макет детской книги о русском импрессионизме.

Откуда и почему такое пристрастие к ароматическому сопровождению выставок?

Изначально, на выставке «Жены» в 2018 году, ароматы были дополнением, адресованным слабовидящим и незрячим посети­телям. Но стало ясно, что запахи вызывают интерес не только целевой аудитории, но и всех гостей, включая детей. С тех пор они традиционно сопровождают наши выставки.