Париж с Алексеем Тархановым: внутренний мир в художнице

В Центре Помпиду открыта выставка Моны Хатум, палестинки по рождению, британки по паспорту. Появившись на свет в Бейруте в 1952 году, она уехала в 1975 году учиться в Англию и не стала возвращаться на родину в разгар гражданской войны. В качестве художника она родилась уже в Британии. Это ее первая большая выставка в Париже, но за Центром Помпиду сразу же встали в очередь лондонская Тейт Модерн и хельсинкская «Киасма».

При слове «Палестина» когда-то возникали «родные палестины» и «ветки Палестины». Теперь эти ветки — камни интифады, ракеты, пропускные пункты, Арафат, ХАМАС и Аббас. От художницы-палестинки можно было бы ждать откровенно политических, чуть ли не плакатных работ. Столь же естественно было бы этого опасаться. Работы Хатум и вправду полны политики, но совсем не лобовой, не агитационной.

Даже тогда, когда на карте, набранной из 2,2 тыс. кусков мыла, она изображает разработанный в Осло мудреный план разделения территорий между Палестиной и Израилем, это всего лишь план. И только то, что он начертан по виду на мраморных скрижалях, а на деле стоит на мыле, позволяет догадаться о том, что думает Мона Хатум. Но, может быть, это мы навязываем ей свои интерпретации.

Она рассказывает скорее о себе самой, чем о мире, тем более что мир, похоже, кажется ей довольно страшным. Самый мирный предмет, встреченный в нем, может превратиться в орудие пытки. Об этом говорит ее домашняя утварь с перепутанными размерами и функциями вроде ширмы, сделанной в виде терки, страшноватого кухонного приспособления, о которую мы не раз обдирали руки. Или шумовки (Мона Хатум обращается к знакомым нам предметам, она же женщина, которой место на кухне), где отверстия щетинятся остриями на манер ежа-убийцы.

Когда Хатум говорит о хрупкости детства, она находит для этого самый наглядный образ — едва различимую в ярком белом свете прозрачную детскую кроватку из тонких стеклянных трубок. Когда о боли, которую приносит немощь или старость, — выкатывает кресло-каталку, вместо ручек у которого острые ножи. Недаром при входе на выставку висит предупреждение: «Не трогать, не хвататься голыми руками — обрежетесь».

Портрет мира — географическая карта, которую школьники заучивают как вечную данность, не зная, как быстро она способна измениться. Мир у Хатум уподоблен Дориану Грею, который давно сам на себя не похож, но на когда-то сделанном изображении по-прежнему выглядит счастливым принцем. Вот огромная карта мира, площадью метров двести, где очертания материков и островов собраны из стеклянных шариков вроде тех, в которые играют дети. Мир сложен очень аккуратно, огражден от посетителей черными линиями «не заступать», но малейшее сотрясение пола заставляет шарики передвигаться. А дальше думай, идет ли речь о современном мире, в котором на нерушимость границ катят со всех сторон и всячески намыливаются их нарушить, или о чувстве нестабильности человеческой жизни, сама земная опора которой готова разлететься во все стороны.

Границы мира на ее огромном пустотелом глобусе обозначены красным неоном, ощущение опасности пылает по краям континентов, причем одинаково красным маркированы и мятежная Африка, и воюющая Азия, и еще недавно спокойная Европа. Настоящие топографические карты, планы трех городов — Бейрута, Багдада и Кабула — у Моны Хатум маркированы то огромными провалами вроде воронок, то надутыми уродливыми девелоперскими пузырями. Прыщи и шрамы на теле города напоминают лицо после оспы, вакцины от которой так и не изобрели. Красный коврик на полу, сплетенный из электрических проводов с лампочками на концах вместо бахромы, угрожающе пульсирует, занимая почти весь зал, а в стороне в металлических клетках заперты сгустки красной, как плоть, прозрачной субстанции.

Большая, занимающая целую комнату работа напоминает Проникновения кинетиста Хесуса Рафаэля Сото, но собрана не из спускающихся с потолка цветных нитей, с которыми можно играть, как у венесуэльца, а из нитей колючей проволоки, от которой лучше держаться подальше. Все это очень красиво: по форме, по цвету, по мысли, но вызывает мучительное ощущение тревоги, примерно такое, в котором мы все сейчас пребываем. Нужно зеркало, в котором ты отражаешься на фоне надписи «Я все еще здесь», чтобы поверить, что ты еще не сбежал.

Зеркало — одна из сравнительно маленьких вещей, расположенных рядом с большими эффектными инсталляциями. Робкие на вид графические листы и отличаются от привычной графики диковатой техникой: не акварель или тушь, а волосы, ногти, кровь, моча. Это ранние работы Моны Хатум, которая занималась перформансами и охотно использовала в качестве палитры свое собственное тело.

На выставке в Париже представлена одна из главных ее работ того периода — «Инородное тело». В интервью газете Figaro художница вспоминала, как удивляли ее камеры слежения на улицах Лондона, повсюду провожающие ее взглядом. Ответом на это ощущение стал фильм, снятый с помощью эндоскопа, проникающего внутрь ее собственного тела — с двух противоположных сторон. Невиданный вариант автопортрета и буквальное выражение «внутреннего мира художника».