Ай Вэйвэй: «Я своего рода элитный беженец»

С момента своего изгнания из Китая в 2015 году Ай Вэйвэй сосредоточился на проблемах беженцев. На его счету уже немало выставок на эту тему в разных странах и документальный фильм «Человеческий поток» (2017), высоко оцененный критиками. Подборку его работ, посвященных мигрантам, показывают на выставке Refutation (до 30 апреля) в гонконгской галерее Tang Contemporary Art. 

The Art Newspaper: Тема вашей выставки в Tang Contemporary Art — беженцы. На ваш взгляд, как эти работы будут восприниматься в Гонконге?

Ай Вэйвэй: В Гонконг прибыло много беженцев из Китая [в 1940-х и 50-х годах] — люди просто переправлялись вплавь [с материка]. Сейчас основной поток мигрантов идет из соседних стран, таких как Мьянма. Им очень трудно закрепиться в Гонконге, потому что сейчас он принадлежит Китаю и становится гораздо менее независимым.

Вы видели новое пространство Tang Contemporary Art?

Я не видел пространства лично, но я восхищаюсь мужеством его владельца. Моя первая и последняя выставка в материковом Китае прошла в 2015 году (в пекинском филиале Tang Contemporary Art), и в то время мой статус был очень уязвимым, ведь это было незадолго до того, как я получил назад свой паспорт от китайского правительства. Это была очень большая выставка, и на ней было много агентов тайной полиции. И [теперь], делая выставку в Гонконге, посвященную беженцам, владелец галереи не может не понимать, что коммерческого успеха она не принесет. Но все же находятся люди, которые пытаются что-то делать. Я думаю, это изменит арт-сцену Гонконга.

А вы сами приедете в Гонконг?

Это невозможно. Но приедут мои работы — это даже лучше!

В прошлом году в Гонконге открыли филиалы многие международные галереи, в том числе Hauser and Wirth, Pace и David Zwirner. Считаете ли вы, что это изменит гонконгский рынок искусства?

Географическое и политическое положение Гонконга таково, что арт-рынок тут, по идее, должен процветать. Здесь для этого больше условий, чем в Токио или Южной Корее. Но все же бума не происходит — я не знаю, почему. Но я думаю, что у Гонконга есть потенциал.

Что для вас лично значит Гонконг?

Для меня это совершенно особенное место. Когда я был арестован (в Китае в 2011 году), этот маленький остров громче всех выступил в мою поддержку. Причем не только художественное сообщество, но и простые люди, что очень впечатляет.

Ваш сводный брат, Ай Сюань, также проводит выставку в Гонконге. Что вы думаете о его работе?

О! Я даже не знал. Тогда вы увидите две крайности того, что называют искусством. Мы связаны узами крови, но, кроме этого, у нас нет ничего общего.

Вы уже говорили, что не можете представить себе, что когда-нибудь вернетесь в Китай, поскольку это небезопасно. Вы останетесь в Германии?

Мне очень повезло — я что-то вроде элитного беженца. Я могу давать интервью СМИ, могу делать множество выставок, но при этом у меня есть родина, куда я не могу вернуться. Мне трудно сказать себе: «Я здесь навсегда», — потому что все так неопределенно. Эта неопределенность дает мне ясное представление о жизни других беженцев.

Не кажется ли вам, что ваш интерес к гуманитарным проблемам и неофициальный статус главного критика режима затмевают вашу деятельность как художника и влияют на восприятие зрителями ваших работ как таковых?

Я так не думаю, на мой взгляд, это даже помогает. Если бы не моя общественная деятельность, я бы гораздо хуже понимал людей и что такое личная свобода — тогда где бы я находил темы для моих работ? Я думаю, что художник должен стараться не выбирать проверенные ходы, а следовать первоначальному импульсу, инстинкту. Тогда, возможно, вы внесете вклад в так называемое искусство или историю искусства, но, может быть, все закончится провалом.

В прошлом вас критиковали за некоторые перформансы, связанные с беженцами, — например, когда вы фотографировались в позе утонувшего сирийского мальчика Айлана Курди или раздавали спасательные одеяла на вечеринках. Что вы думаете о такой критике?

Думаю, тем, кто обвиняет меня в плохом вкусе, не мешало бы сначала проверить, насколько у них самих развит этот вкус. Пусть сходят к врачу или к стоматологу. Мы, художники, всегда работаем в опасной зоне и ставим под сомнение существующие суждения — моральные, философские или эстетические. Искусство не может всегда соответствовать требованиям «хорошего вкуса». Я не понимаю, почему это так важно для некоторых. Искусство должно быть актуальным. То есть заставлять людей с фальшивыми жизненными и моральными установками, по крайней мере, чувствовать себя неловко. Если я не могу этого добиться, значит, я полный неудачник, и мне только и остается с грустью спросить себя, зачем я до сих пор этим занимаюсь. 

То есть получается, что критика вас даже радует?

Сейчас практически нет реальной критики. Они просто говорят вам, что им от моей работы либо плохо, либо грустно, но критики нет. Почему ты плохо себя чувствуешь? Почему художники не могут позировать в образе Иисуса, или Айлана Курди, или кого угодно еще? Что в этом плохого? Это форма. Существуют ли определенные формы, которые запрещены или о которых просто нельзя говорить? Я этого не понимаю.

В вашем Instagram в последнее время много снимков из ваших поездок в Южную Америку. Там есть кадры, на которых вы делаете слепки собственного тела. Что это за проект?

В этом и в следующем году у меня будут большие выставки в музеях Аргентины, Чили, Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро и Мексики. Я очарован латиноамериканскими странами. Мы активно готовимся к этим выставкам, делаем много новых работ — в том числе и эти слепки. Сейчас 25 сотрудников моей студии находятся в Бразилии. Я вернулся оттуда пять дней назад и через несколько недель еду обратно.