Как изобразить незримое?

По облику — художественный альбом, по сути — философский трактат, «В поисках Истины: Религиозно-философские искания русских художников. Середина XIX — начало XX века» дает анализ не просто картин, но и стоящей за ними системы идей.

Эта книга издательства «РИП-холдинг» — философствование в ответ изображенному, лежащее в одном смысловом русле с ним, продолжение, после советского разрыва и почти невзирая на него, той же работы, что была начата героями книги. На самом излете советской ночи и сразу после нее (книга писалась на рубеже 1980-х — 1990-х) выдающийся искусствовед и философ Георгий Вагнер (1908–1995) выговаривает, проясняет, приводит в обозримую систему взгляды, которые явно разделяет и сам: это наиболее адекватная для него форма их высказывания.

Предмет его размышлений — русская религиозная живопись, особая форма «умозрения в красках», существовавшая со второй половины XIX до начала XX века — от Александра Иванова до Николая Рериха.

Попутно Георгий Вагнер анализирует все культурное состояние, в котором эта живопись возникала, и даже несколько сменивших друг друга за это время интеллектуальных и культурных эпох. Но в центре его внимания неизменно одно: поиск Истины и возможностей говорить о ней художественными средствами. Изображать незримое; оставаясь в пределах тварного мира, понимать его нетварные основы.

Эти основы и сам Вагнер, и почти все его герои понимают в христианском смысле. Речь идет о поиске художниками возможностей изображать библейские и евангельские события так, чтобы передать не внешний облик или не только его, но самую их сущность. Видеть духовный смысл вещей сквозь их земную, плотскую оболочку (понятую широко: к ней относятся и личные, и национальные, и культурные особенности) — или даже с ее помощью. Замысел сам по себе, изначально и в корне парадоксальный — но что сравнится с парадоксом в формирующей, растящей силе?

Оглядки на советский контекст здесь минимальны: Вагнер, отмечая по ходу дела полное отсутствие понимания проблемы в советское время, просто продолжает линию, начатую его героями, всех их связывающую и на Рерихе прервавшуюся. Скорее, замыкает ее, насильственно оборванную ходом русской истории, подводит ею итоги.

По своему умственному и ценностному устройству автор и сам человек Серебряного века, который занимает его особенно: именно тогда волнующие его вопросы получили наиболее внятную постановку. Начиная разговор с Александра Иванова и его «Явления Христа народу», Вагнер прослеживает глубокие корни Серебряного века и русского религиозно-философского ренессанса.

Перед нами не просто хронологический порядок — именно линия: история выработки средств изображения незримого, понимания их художниками, созревания самого времени в ответ этим задачам (так, середина XIX века, когда работал Иванов, «еще не была временем, когда „Явление Христа“ могло интересовать своей философско-этической, а не сюжетной стороной», — это пришло позже). Линия не прямая — то восходящая‚ то нисходящая на отдельных участках‚ то уклоняющаяся в стороны, даже прерывистая: Александр Иванов — Николай Ге — Иван Крамской — Генрих Семирадский — Василий Поленов — Михаил Врубель — Виктор Васнецов — Михаил Нестеров — Николай Рерих. Каждый делает хоть шаг в избранном направлении — вперед и вверх.

Работу каждого своего героя Вагнер видит как смысловой комплекс — вкупе с пережитыми влияниями, с их собственным влиянием на свое, в том числе внеживописное, окружение, с реакциями современников, с позднейшими толкованиями. Каждого он представляет биографическим очерком (скорее, идейно-биографическим, историей задач, которые художник себе ставил), показывает, как идея требует изобразительных средств и формирует их. Затем — и эта часть всегда больше словесной — он показывает читателю репродукции картин или их фрагментов, сопровождая комментирующими цитатами, главным образом из библейских и евангельских текстов и Толковой Библии.

Самый неожиданный персонаж в этом ряду — Семирадский, не озабоченный, по признанию автора, никакой глубиной и метафизикой вообще и даже драмами истории интересовавшийся не слишком. «Его интересовала не внутренняя, а внешняя сторона исторических событий» — зато ее он воспроизводил с величайшим тщанием. Выходит, что и такие люди нужны: «Разве яркое воспроизведение картин христианской древности, пусть даже довольно внешнее, — это не утверждение того, что было и что никак нельзя считать мифом?»

Высшей своей точки эта линия достигает не в Рерихе, ушедшем в сторону от христианского понимания предмета (он просто стал последним из художников Серебряного века), но в Михаиле Врубеле.

По мнению автора, к решению зревшей еще со времен Иванова задачи он приблизился максимально: именно в его росписях Кирилловской церкви в Киеве произошел «отрыв от двухвекового (XVIII–XIX вв.) культа телесности». Им был достигнут «тот самый реализм (или почти тот самый), который по средневековым интуициям отражал универсалии, существовавшие „до вещей“», выход в «таинственное, космическое пространство, которого в русской живописи XVIII–XIX вв. не было» — без психологизма, без увлечения столь милыми времени славянофильскими идеями, — у него «национальное начало полностью растворено во вселенском».

Вагнер много говорит о культурном фундаменте и контексте работы своих героев, но он — по типу внимания — не теоретик культуры, не историк ее. Он религиозный мыслитель со своими априорными установками и ищет ответы на волнующий его вопрос: как надмирная Истина улавливается исторически изменчивым историческим материалом, как отпечатывается в нем? Что определяет облик этих отпечатков с их неминуемой неточностью? «…Правда „факта“, — не устает настаивать он, — имеет не только внешнее (материальное) обличие, но и духовный, даже трансцендентный аспект».

Идеал автора, с позиций которого он оценивает художественные усилия своих героев, — «надмирность», преобладание трансцендентного момента над гуманистическим и историческим (чего не было у Ге, Иванова и уж подавно не было у Семирадского). Земное, по Вагнеру, удерживает от видения небесного — иной раз попросту ослепляет, — и лишь при большом умении способно стать средством для его восприятия.