Как иностранцы-коллекционеры изменили советский андерграунд

Дипломаты, журналисты, ученые и бизнесмены, жившие и работавшие в Советском Союзе, делали куда больше, чем просто покупали искусство.

Особенности экономики того времени и отношение к неофициальному искусству в Советском Союзе позволяли иностранным дипломатам, журналистам и ученым на свою в целом среднюю зарплату составлять коллекции, которые сегодня представители аналогичных профессий себе позволить бы точно не смогли. Работы, за которые позже будут бороться музеи, можно было купить за символические суммы, обменять на дефицитные товары или просто получить в подарок от друзей. Но дело здесь не только в силе твердой валюты за железным занавесом. Многие из этих коллекционеров — преимущественно те, кто в итоге собрал самые крупные и примечательные коллекции, — по сути выступали в роли меценатов и культурных благотворителей.

Прежде всего это были дипломаты: американцы Питер и Аллен Макдональды, Артур и Мариллин Одум, французский атташе по культуре Стефан Татищев с женой Анной, швейцарский дипломат Мартин фон Вальтерскирхен с женой Урсулой, итальянский дипломат Массимо Байстрокки и многие другие, чьи имена по большей части стерлись из исторической памяти, хотя автор этой статьи натыкалась на них на протяжении десятилетий. Другая большая группа — журналисты. Нина и Эдмунд Стивенс играли очень заметную роль в подпольных арт-кругах Москвы, а их квартира в центре города превратилась в неформальный салон, где общались советские художники и иностранцы. Немецкий корреспондент Der Spiegel и Stern Норберт Кухинке собрал впечатляющую коллекцию работ Леонида Пурыгина. Третьей заметной прослойкой стали ученые и академики, и среди них выделялся Нортон Додж, который изначально приехал в Советский Союз не за искусством, а для экономических исследований (около 25 тыс. произведений позже он передал в Художественный музей Циммерли при Университете Ратгерса в США). Наконец, были и предприниматели. Например, Альберто Сандретти, много лет проработавший в СССР в гигантском совместном автомобильном концерне FIAT, и Джек Мелконян, швейцарский предприниматель и инженер-текстильщик (он поддержал знаменитый журнал «А — Я»). Большинство из этих иностранцев свободно говорили по-русски, были прекрасно образованны, космополитичны, а еще склонны к авантюрам и обладали живым, пытливым умом.

Эрик Пешлер, чья коллекция уходит с молотка на Bonhams этой осенью (Париж, онлайн, до 5 октября), совмещал сразу несколько профессий: журналист, писатель, телеведущий, коллекционер и, наконец, автор книг о московских арт-кругах. Он рассказал о своем опыте в мемуарах. Прожив в Советском Союзе с 1957 по 1961 год, в 1966-м Пешлер опубликовал книгу «Частная жизнь в Москве: встречи с искусством и художниками». Более 20 лет спустя, в 1988-м, вышла его книга «Художники в Москве: новый авангард», над которой с ним работал молодой советский искусствовед Виктор Мизиано. А следом, в 1989-м, свет увидела книга «Московские мастерские: современный рисунок». Сотрудничество Пешлера и Мизиано особенно интересно тем, что связало два поколения: иностранных ценителей и коллекционеров и более молодых советских искусствоведов и кураторов, которые только начинали подводить под это искусство профессиональную критическую базу.

При таком обширном и вполне узнаваемом сообществе коллекционеров, сложившемся вокруг московского андерграунда за три десятилетия, возникает вопрос: в какой мере их вкусы повлияли на само создаваемое искусство или — что, пожалуй, еще важнее — на то искусство, которое впоследствии представляли на Западе?

И тут нужно отметить две проблемы. Во-первых, вопрос доступа: с какими нонконформистами иностранцы вообще могли познакомиться? В западных коллекциях вновь и вновь всплывают имена московских художников, прежде всего Дмитрия Краснопевцева, Владимира Немухина и Оскара Рабина, а позднее Эрика Булатова, Олега Васильева и Ильи Кабакова. Но немало других, не менее интересных нонконформистов существовало вне этих кругов. В советское время иностранцу могли аннулировать визу, если он без разрешения выезжал из Москвы, так что сегодня история андерграундного искусства по-прежнему неумолимо сосредоточена вокруг столицы. Во-вторых, есть и более сложная проблема ожиданий западной публики. В контексте холодной войны особую значимость приобретало искусство, в котором был сильный диссидентский или оппозиционный посыл. Соблазн воспринимать советский нонконформизм прежде всего через призму политики мог заслонять эстетические, философские и духовные поиски, которые на самом деле не меньше волновали многих художников.

Получается, западный спрос сформировал определенные виды советского искусства или же со временем начал влиять на то, что создавалось? Яркие зимние пейзажи с заснеженным Кремлем кисти Василия Ситникова (1915–1987), например, превратились в целое направление работ, тесно связанное с иностранными коллекционерами и изначальное создававшееся «на экспорт». И четко разграничить то, что западные покупатели сами выбирали для себя, и то, что художники, возможно, начинали писать специально, подстраиваясь под их вкусы, — задача со звездочкой.

Ведь дело было не просто в том, что у непризнанных официально художников не было покровителей в Советском Союзе. Они также были лишены доступа к профессиональным сообществам, через которые художник обретает признание публики, внимание искусствоведов и в конечном счете подтверждение своего статуса: музейных кураторов, критиков, галеристов, возможности выставляться за рубежом. В таком вакууме общение с иностранными дипломатами, журналистами, учеными и коллекционерами приобретало значение, выходящее далеко за рамки продажи искусства.

К концу 1980-х, в перестройку, ситуация резко изменилась. Московский аукцион Sotheby’s 1988 года стал в этой истории поворотной точкой. Искусство, десятилетиями находившееся в подполье, внезапно столкнулось с международным аукционным рынком, где огромные цены складывались почти в одночасье, начиная вытеснять личные договоренности и душевные, «кухонные» отношения того сообщества, что прежде было удивительно тесным и сплоченным.

Сейчас, спустя несколько десятков лет, стало понятно, что меценатство и любовь иностранцев к советскому нонконформизму были уникальным явлением, и остается только гадать, много ли у него аналогов в истории коллекционирования искусства, по крайней мере в таком масштабе.

Публикуется с сокращениями. Впервые опубликовано в Art Focus Now