Пивоваров, кит и кот: от удлинения руки к расширению сознания

В творчестве Виктора Пивоварова возникает то длинная-длинная рука, то длинная нога, то длинная шея. Прочие части тела тоже стремятся к состоянию вытянутости. Этот мотив отрефлексирован: в нем заключено желание художника «продолжить, продлить себя, оставаясь самим собой, в своем теле». Тут вспоминается теоретик медиа Маршалл Маклюэн с его концепцией внешних расширений человека. Колесо, по Маклюэну, — это вынесение вовне функции ноги, а электричество — расширение нервной системы. Можно развить эту идею, предположив, что расширением художника является картина, а расширением картины — ее обсуждение. Ритуал обсуждения, комментирования — крае­угольный камень московской концептуальной традиции, сформированной во многом самим Пивоваровым. Ради этого ритуала, умозрительно раздвигающего границы произведения, оно отчасти и создается, тогда как в «ортодоксальном» западном концептуализме произведение, скорее, сжимается до лаконичного, визуально невзрачного комментария.

Длинные-длинные обсуждения могут возобновляться после длинных-длинных пауз. Так, в 2011 году известный искусствовед, специалист по русскому искусству XIX — начала XX века Михаил Алленов (1942–2018) вдруг выдает «Длинные-длинные семь разговоров сентиментального путешественника окрест „Длинной-длинной руки“ Виктора Пивоварова» — текст, который сам художник считает лучшим из всего, что было написано о его творчестве. Спустя годы Пивоваров просит своего сына, художника и писателя Павла Пепперштейна, прокомментировать этот текст. И вот «пространные, с загибами и наслоениями» потоки сознания двух авторов издаются Музеем современного искусства «Гараж», провоцируя на новые размышления уже читателей.

Учитывая привилегированный статус комментариев в московском концептуализме, они не ютятся в книге где-то внизу страниц, а выступают на равных с самими «Семью разговорами». Пепперштейн сразу сообщает, что не знал Алленова лично и не читал его работ. Единственное их пересечение случилось на каком-то банкете, где, видимо, щедро наливали, отчего оба они находились «в сильно эйфоризированном состоянии». Кажется, что в эйфоризированное состояние безо всякого допинга вгоняло Алленова и творчество Пивоварова, о котором он пишет отнюдь не так, как писал, скажем, об Александре Иванове или Михаиле Врубеле.

Искусствовед старой школы, которого «оный изм», то есть концептуализм, пугает так же, как и онанизм (так Пепперштейн поначалу характеризует своего визави), пускается в невиданный интеллектуально-психоделический трип. А мастер шизоанализа Пепперштейн пытается нащупать в комментируемом тексте хоть какую-то упорядоченность, выделяя в нем основные темы: «женщины», «мудрецы», «мыши и лисы» и так далее. Создается ощущение, что кит искусствознания Алленов и лукавый, с вкрадчивым голосом кот Пепперштейн отчасти перепутали свои роли — как кит и кот из стихотворения Бориса Заходера, возникающие в книге наряду с героями Данте, Гёте, Льюиса Кэрролла и Набокова.

Процесс комментирования важен потому, что приводит к прозрениям и открытиям. Позволяет выявить, например, что длинная-длинная правая рука на картине Пивоварова выходит из левого рукава (а ведь эту деталь не замечал даже сам художник). Наблюдение Алленова о волнистости этой руки Пепперштейн развивает в рассуждение о всеобщей, вышедшей за пределы культуры хиппи «волнистости семидесятых». Перекрещивающиеся в книге разговоры-монологи уводят от конечности тела (пусть и аномально длинной) к бесконечности мысли, давая понять, что искусство служит легальным средством расширения сознания зрителя. Важнее не гадать, «что хотел сказать художник», а сосредоточиться на том, что можешь ощутить и сказать ты сам.