Искусство принадлежит любознательным — независимо от общественного строя

С тех самых пор, как в Европе и Америке стали опережающими темпами, один за одним, открываться общедоступные художественные музеи (кульминация процесса пришлась на XIX век), теоретики и практики культуры постоянно обдумывали концептуальные вопросы. Прежде всего такой: публичный музей — это сокровищница, исследовательский центр, просветительское учреждение или разновидность шоу? Если спросить у сегодняшних специалистов, ответ наверняка будет единодушным: все это вместе, плюс многое другое. Как ни удивительно, столетие назад подобный комплексный подход тоже рассматривался — правда, были у него и весомые оппоненты, а еще на ситуацию, в ту или иную сторону, влияли экономика с политикой. Иногда влияли радикально.

Социалистическая революция в России относилась к числу радикальнейших факторов: музейное дело в стране переформатировали сверху донизу. Причем не один раз. Реформы порой противоречили друг другу, но стратегический курс оставался неизменным: культуру надлежало нести в массы, а значит, просветительская миссия музеев продолжала считаться главным приоритетом.

«Зритель, будь активен!» — цитата, вынесенная в заголовок книги Андрея Ефица, независимого исследователя из Петербурга, выдает свое происхождение моментально, еще до всяких авторских пояснений. Такого рода императивами была буквально пронизана раннесоветская эпоха, они узнаются безошибочно. И действительно, призыв позаимствован с обложки книги отзывов Государственного музея нового западного искусства (ГМНЗИ), существовавшего в Москве до 1948 года. Те отзывы, по сведениям Ефица, были чаще всего недоуменными или ругательными, но сверхзадача как раз и заключалась в том, чтобы прививать трудящимся навыки «правильного» восприятия культуры. Это касалось не только «буржуазного искусства», но и вообще всего спектра — от древнеегипетских саркофагов до соцреализма. Культпоходы стали всеобщей добровольно-принудительной нормой. Западные музейщики, посещавшие СССР в 1920–1930-е годы, не без изумления констатировали: такого наплыва народных масс они ни в каких арт-институциях прежде не встречали.

Тут и проявляет себя интрига, предложенная исследователем. Он рассматривает музейную жизнь упомянутого исторического отрезка не по отдельности (мол, вот так было у них, а вот так — у нас), но анализирует проблемы и тренды в едином международном контексте. Смысла в такой методике гораздо больше, чем может показаться. Советский опыт был, конечно, во многом уникален, однако нередко опирался на заграничные рецепты. Это вообще было свойственно менталитету руководителей СССР: с трибуны заявлять об эксклюзивности своих достижений, а в реальности то и дело заглядывать за железный занавес — что там новенького у капиталистов? Бывало и наоборот, кстати: некоторые советские наработки хоть и с осторожностью, но принимались во внимание на Западе, и музейные наработки в том числе.

Интернациональный охват, явленный в обзоре Андрея Ефица, позволяет обнаружить, что завлечь в музеи широкие слои населения стремились отнюдь не только большевики. Правда, похвастать такой же, как в Советском Союзе, многомиллионной посещаемостью учреждений культуры не мог больше никто и нигде, но дело ведь не только в цифрах. Самым передовым и продвинутым в то время был опыт музеев в США, где не просто любили экспериментировать (в отличие от большинства европейских музеев, державшихся консервативных традиций), но еще и умели находить финансирование для новых идей. И как раз в Америке делали серьезную ставку на демократизацию музейной жизни, пытаясь пристрастить хотя бы часть населения к культурному досугу. Эти процессы были не очень похожи на советскую практику знакомства со «всеми богатствами, накопленными человечеством», однако происходили неизбежные и порой забавные переклички форматов. В Москве и Ленинграде музейщики читали народу лекции о классовой подоплеке любых художеств, а в Чикаго и Бостоне — о роли искусства и дизайна в успешном развитии бизнеса.

Именно в Штатах внедрялись многие новации — жанровые, технические, рекламные, которые в Европе зачастую лишь обосновывались теоретически и применялись довольно робко. И все же европейский опыт тоже внимательно изучен автором книги. Он демонстрирует своего рода исследовательский серфинг, свободно перемещаясь из столицы в столицу и из одной общественно-политической системы в другую, чтобы найти нужные ему примеры и прецеденты.

В результате труд Андрея Ефица получился информативным и наполненным выразительными деталями. Автор воздерживается от вывода в духе «все уже придумано до нас», хотя не обходит ретроспективным вниманием попытки борьбы с «музейной усталостью», пересмотра подходов к экскурсионной работе, использования театра и кинематографа для диалога с публикой, внедрения первых инклюзивных практик. Однако читатель и сам может осознать: современный поворот музеев «лицом к зрителю» имеет обширнейшую предысторию, которая и занятна, и поучительна.