Зельфира Трегулова вспоминает Аркадия Ипполитова

Больше 48 часов я живу с этой горькой новостью и никак не могу с ней смириться. Таких людей, как Аркадий Ипполитов, и в мире-то немного, а на просторах родного отечества совсем нет. Мы были знакомы с 2002 года. Можно даже сказать, дружили семьями: пока была жива его мама, я, приезжая в Петербург, ходила к ним на ужины, после которых Аркадий провожал меня на вокзал, на ночной поезд. Общались с ним и мои дети: в 2011-м дочь Саша сделала с Ипполитовым выставку «Новая академия» в фонде «Екатерина». Сейчас многие СМИ печатают фотографию Аркадия с вернисажа той выставки с ее каталогом в руках.

А познакомились мы 21 год назад, когда Михаил Борисович Пиотровский предложил Ипполитова на роль куратора выставок культурного альянса «Эрмитаж — Гуггенхайм». И одним из первых сделанных Аркадием проектов был потрясающий «Роберт Мэпплторп и классическая традиция: фотографии и гравюры маньеризма». Выставку с триумфом показали в Нью-Йорке, Петербурге и Москве, ее вспоминают до сих пор.

Потом мы еще раз вместе прилетели в Нью-Йорк — работать над выставкой «В поисках удовольствий», совместным проектом Музея Гуггенхайма, Эрмитажа и венского Музея истории искусств. И Аркадий уложил на лопатки зарубежных коллег, включая великого Роберта Розенблюма, за полчаса расшифровав слепой список художников второго и третьего ряда, присланный венским музеем без аннотаций. Подозреваю, что это было сделано не без умысла (картинки пришли отдельно, а экспликации к ним — отдельно). Ипполитов с легкостью идентифицировал, кто есть кто.

Я знаю многих кураторов и искусствоведов, как отечественных, так и зарубежных.

С точки зрения тонкости восприятия, остроты интеллекта и парадоксальности мышления он был первым.

Это было понятно с момента знакомства. В 2013 году мы начали работать над выставкой «Палладио и Россия», которую в конце концов мне удалось провести в Музее Коррера (музей истории и культуры Венеции. — TANR) на площади Сан-Марко. Выставка стала одним из главных культурных событий года в Италии.

А потом нам удалось сделать две выставки, немыслимые и сегодня, и в более дальней и широкой перспективе: «Roma Aeterna. Шедевры Пинакотеки Ватикана» в ГТГ и «Русский путь. От Дионисия до Малевича» в Ватикане. Особенно примечательна вторая. В том, как Аркадий предложил презентовать русское искусство, было много революционного. Невероятные, неожиданные сопоставления, которые он увидел, никому до этого не приходили в голову. Рискованно было поместить «Черный квадрат» рядом с гигантской иконой «Страшный суд» XVI века из Новгорода, но это срабатывало, считывалось. Это была глубокая, сильная экспозиция, лучшее высказывание об отечественном искусстве. Я имела возможность в течение 40 минут водить по ней папу римского Франциска I. Показывая ему до боли знакомые вещи, невольно отметила, какого потрясающего баланса замысла, концепции и невероятной визуальной убедительности нам, организаторам, удалось достигнуть.

Выставка показывала отечественное искусство как нечто цельное, в противовес всем предыдущим концепциям. Считается, что до Петра I отечественное искусство развивалось в одной парадигме, наследуя Византии, а со времен Петра, прорубившего то самое окно, русское искусство утратило самобытность и пошло по западному пути, следуя западным академическим моделям. Эта выставка показывала, что не было смены вех, что всегда в основе лежали стремление к Абсолюту и готовность к самопожертвованию ради достижения художественного идеала. И даже передвижники — это не морализаторство или критика язв общества, а призыв к человечеству посмотреть в глубь себя и ужаснуться тому, как далеко люди отошли от образа, по подобию которого были когда-то созданы.

Ипполитов замечательно помог с выставкой Врубеля — это был последний проект, который мы совместно делали в Третьяковской галерее. Для каталога он подготовил подробную хронологию, точно расставив все акценты. Тем самым он очертил контекст, в котором искусство Врубеля существовало. По сути, ретроспектива Врубеля была посвящена тому же поиску недостижимого идеала, что и выставка в Ватикане.

Трудно о нем говорить в прошедшем времени. С одной стороны, я тоже видела его глубокую меланхолию в последние месяцы и годы. Но я думала, что как-то перемелется, что работа его вытянет. Мы в последнее время довольно плотно общались, готовили выставку «Русская ярмарка» для нижегородских «Пакгаузов». Это была его идея. Он вообще был человеком, фонтанирующим идеями. И я надеялась, что эта выставка — реальное и вполне осуществимое дело — поможет ему психологически удержаться на плаву.

Он был человеком невероятной одаренности, с искрой божьей, медиумом, проводником, большим писателем — писал как дышал. И даже внешне был невероятно красив. С одной стороны, ироничный, с другой — ранимый. И одинокий, конечно, особенно в последние годы.

Он был человеком «оттуда», и я уверена (хотя не могу назвать себя ни верующей, ни воцерковленной), что он «туда» и ушел и что «там» ему будет лучше, чем в последнее время здесь, где ему было нехорошо и неуютно.

Записала Людмила Лунина.