Тадао Андо: «Я считаю, любой музей — это луч надежды»

Тадао Андо (р. 1941) ворвался в мир архитектуры в тот момент, когда декоративные излишества постмодернизма и инженерные фетиши хай-тека стали разбавляться корпоративно-коммерческими мотивами. Строгие бетонные кубы японского архитектора, его минималистичные дома и лаконичные, драматические часовни явились своего рода бунтом, упрямым возвратом к базовым принципам раннего модернизма. При этом его работы проникнуты созерцательной эстетической мудростью и ощутимой несгибаемостью духа, словно у монаха, владеющего боевыми искусствами.

Пик его карьеры случился 40 лет назад. С самого начала Андо с его выверенным железобетонным аскетизмом стал звездным архитектором, которому доверяли крупные заказы по всему миру. Он спроектировал ряд самых заметных музеев последних десятилетий, включая Пулитцеровский фонд искусств в Сент-Луисе, Музей современного искусства в Форт-Уэрте, поразительные сооружения на арт-острове Наосима в Японии.

Но архитектура не стоит на месте. А Тадао Андо принадлежит к пантеону ее богов, застывших в своем величии. Мировые тренды сдвинулись в сторону социального активизма, экологичности и гендерного равенства, которых так не хватало этой профессии. Андо, архитектор из прошлой эпохи, на этом фоне выглядел мастодонтом. И вот в 2021 году в здании Торговой биржи в Париже открывается музей Пино. Получилось крайне модное сейчас переосмысление пространства давно пустовавшей исторической постройки, внесенной в список объектов культурного наследия, которая поначалу казалась совершенно не пригодной для художественного музея. Андо сделал из нее нечто невероятное — волшебный, харизматичный интерьер, показав, как строгая, выхолощенная конструкция может обезоруживать, удивлять и восхищать.

Наша встреча была назначена в Сеуле. Тадао Андо уже довольно долгое время борется с раком — и кто знает, будет ли еще шанс побеседовать с архитектором, работы которого в студенческие годы я внимательно изучал по фотографиям в раритетных зарубежных журналах!

Про что вообще архитектура? «Про надежду», — отвечает маэстро через переводчика, присаживаясь на краешек огромного дивана.

«Долг архитектора — преобразовывать чувства в физическую форму, — говорит он. — Когда я впервые вошел в капеллу Ле Корбюзье в Роншане, то почувствовал надежду. И то же самое испытал, когда увидел Пантеон в Риме. Сияющий свет, пространство… Архитектура — это не про физику и масштаб, а про то, насколько велика может быть эта надежда».

Многие его наброски сейчас выставлены в южнокорейском музее SAN (Space Art Nature), здание которого тоже спроектировано Андо. Это финальная остановка выставки «Тадао Андо. Молодость», которую также показывали в парижском Центре Помпиду. Но каково это — устраивать показ своих работ в здании, построенном по собственному проекту? «Архи­тектурная выставка — это в каком-то смысле противоречивое присутствие, где нет настоящей „работы“ художника, а есть лишь следы его творческого процесса: проекты, макеты. В этом смысле само место проведения является главным экспонатом, что делает экспозицию в музее SAN для меня чрезвычайно важной», — рассказывает архитектор.

Как известно (и что удивительно), Андо — самоучка. Немало написано о его короткой карьере боксера-любителя (спорт он бросил, решив, что многого не добьется), но как в итоге он заинтересовался архитектурой? «Когда я был подростком, одноэтажный деревянный барак, в котором мы жили, перестроили в двухэтажный дом. Молодой плотник, выполнявший эту работу, с большим энтузиазмом относился к своей профессии, — вспоминает он. — И я тогда подумал: „Ого! Вот это действительно любовь к своему делу. Впечатляет“. Если меня спросить, когда я узнал, что существует такое понятие, как „архитектура“, то это как раз тот момент». Почему же Андо так и не выучился на архитектора? «Только по той причине, что я родился в бедной семье и не слишком успевал в учебе. Я не смог поступить в университет. Не то чтобы это была моя позиция — выучиться самому».

Спрашиваю, какое здание оказало на него наибольшее влияние. И довольно предсказуемо он называет капеллу Нотр-Дам-дю-О (1954) в Роншане, шедевр Ле Корбюзье. Хотя на церемонии открытия парижского музея в Торговой бирже я был уверен, что архитектор стратегически переключился на римский Пантеон. Ведь этот античный памятник, открытый для всех стихий, позволяющий солнечному свету и дождю беспрепятственно проникать внутрь, больше подходит философии Андо.

Например, принесшая архитектору мировую славу часовня Света (1989) в японском Ибараки. В бетонной стене за алтарем вырезан крест, который днем озаряет мрачное пространство естественным светом. Сейчас все отверстия в часовне застеклены, но изначально никакой защиты не предполагалось; более того, Андо задумывал пространство без крыши. Став герметичной, часовня отчасти утратила свою в чем-то первобытную, дикую притягательность. «Действительно, сосуществование с природой — вечная тема моей архитектуры, — поясняет он. — И этот мотив никуда не исчез, но архитектура должна еще и выполнять определенные функции. Сов­местить всё непросто. В дизайне мне всегда сложно провести грань между природой и искусственностью».

В своих пристрастиях Андо последователен: на вопрос о любимом художественном музее без колебаний отвечает, что это Музей современного искусства «Луизиана» (1958). Изысканный шедевр Вильгельма Вёлерта и Йоргена Бо обожают многие архитекторы. Здание, расположенное на побережье недалеко от Копенгагена, позволяет посетителям наслаждаться созерцанием природы вместе с наслаждением произведениями искусства в строгом модернистском дизайне. А для чего, по мнению нашего героя, существует музей? «Я считаю, любой музей — это луч надежды, — говорит он. — Место, куда приходят получить пищу духовную, необходимую для насыщенной и полноценной жизни». Может ли здание подавлять выставленное в нем искусство? «Мне кажется, идеальные отношения между архитектурой и искусством — это те, в которых они сосуществуют как независимые сущности, развивающие друг друга».

Наша беседа неизбежно стремится к теме музея в Торговой бирже в Париже. Детище давнего друга Андо и одного из богатейших людей Франции, миллиардера Франсуа Пино (для которого архитектор также спроектировал в Венеции Пунта делла Догана и несколько построек в комплексе близлежащего палаццо Грасси), этот проект предусматривал перестройку исторического здания бывшей биржи, и Андо возвел внутри огромного цилиндрического пространства девятиметровую ротонду из светло-серого бетона. Получился яркий пример модной тенденции — давать вторую жизнь историческим зданиям, чем, кстати, никогда прежде не славились ни он сам, ни его родная Япония. «Преобразование старых зданий важно не только с точки зрения эффективности использования ресурсов, но и является ключевой темой в плане развития и перспектив современной архитектуры», — считает Андо. О придуманной им бетонной ротонде он говорит как об «архитектуре внутри архитектуры» и описывает свою концепцию как «диалог между старым и новым… который вдыхает новую жизнь в историческое здание».

Наконец, помявшись, я спрашиваю о его здоровье. Архитектору, как известно, уже давно поставлен смертельный диагноз. Но, честно говоря, он выглядит весьма неплохо для человека, идущего на девятый десяток. «За последнее десятилетие я перенес две серьезные операции и потерял пять органов, но продолжаю жить и работать, как раньше», — говорит он. А что же тогда с его творческим наследием? Тут он делает паузу. «Архитектура — это о том, чтобы оставить что-то следующему поколению, — произносит он. — Парк Мира в Хиросиме [1955] авторства Кендзо Танге — вот пространство, которое учит ценить жизнь посредством архитектуры. Нечто подобное я хотел бы оставить после себя. Я не говорю, что преуспел в этом, но я стараюсь».