Живопись лучше политики: биография художника на фоне изменчивой реальности

Наш коллега Дмитрий Смолев, редактор The Art Newspaper Russia, написал большую обстоятельную книгу о судьбе художника Юрия Ларина (1936–2014), сына Николая Бухарина, показав панораму жизни советской творческой интеллигенции и сформулировав популярное у большой ее части кредо.

Название книги «Юрий Ларин. Живопись предельных состояний», выпущенной издательством «Новое литературное обозрение», может слегка сбить с толку: непосредственно живописи в этом 500-страничном труде уделено от силы страниц 10. Но сам факт, что сын репрессированного политика, одной из важнейших фигур коммунистического движения, стал художником, причем художником-созерцателем, весьма далеким от какой-либо социальной повестки, а также история этого становления и составляют главную экзистенциальную интригу повествования. Не зря автор цитирует, и даже не один раз, высказывание своего героя: «Живопись лучше политики!»

И в то же время «предельные состояния» в заглавии сразу настраивают на тревожный лад. И правда, читателя ждет «крутой маршрут», пользуясь названием знаменитых хроник о сталинских репрессиях Евгении Гинзбург. И только в середине жизнеописания Юрия Ларина выясняется, что под «предельными состояниями» сам он понимал чисто эстетические коллизии, момент, когда на листе бумаги или холсте достигается равновесие между натурным изображением и почти абстрактной «музыкальностью».

Книга начинается со встречи матери с сыном. Сыну 20 лет, но он не помнит ее и не знает имени своего настоящего отца. После громкого процесса и расстрела в 1938 году Николая Бухарина его третья жена Анна Ларина была отправлена в лагерь, а усыновившие ее малолетнего сына родственники позднее сами попали под каток (приемный отец тоже был репрессирован), и ребенка отправили в детский дом.

Для Дмитрия Смолева важно не просто написать «детский дом», а рассказать со всей возможной полнотой и деталями, что это за дом — в Средней Ахтубе под Сталинградом; что это за Ахтуба; почему специальный — это для детей «врагов народа» или что-то другое? Если дом носит имя Рубена Ибаррури, последует краткий пассаж о том, кто это. Автор не ленится съездить на место событий, прошерстить архивы. Так, из найденной справки о подсобном хозяйстве соседнего детского дома мы узнаем, что, помимо кур и прочей живности, там содержали верблюда. И подобная обстоятельность, тщательность и ответственность видны на каждой странице. Дмитрий Смолев использует мемуары, свои беседы не только с главным героем, но и со множеством людей из его окружения, привлекает разнообразные исследования. К примеру, если жена Ларина Инга Баллод работала в журнале «Наука и религия», свидетели нам расскажут, что это был за журнал в то время, о котором идет речь. Когда настает момент публичного признания художника, довольно позднего — а это случилось на его первой большой выставке в ЦДХ в 1989 году, совпавшей с выставкой Джорджо Моранди и вообще со звездным часом этой институции, — выяснится, что, например, в выставочном отделе тогда работало 12 искусствоведов.

Богатая фактура книги позволяет интерпретировать ее и с точки зрения классических сюжетов, к чему подталкивает и сам автор, подбрасывая в тексте подсказки. Так, биография его героя кажется компиляцией из Чарльза Диккенса (детский дом), Андрея Платонова (работа инженером-гидротехником в ужасном котловане строящейся ГЭС), Томаса Манна (туберкулезный санаторий), Сергея Довлатова (перипетии преподавания и бытования в творческом союзе), ну и наконец, даже Уильяма Шекспира (в фигуре главного героя чудится Гамлет, пытающийся отстоять честь отца).

Желая подчеркнуть уникальность одной конкретной судьбы, избежать поверхностных обобщений, автор использует такое количество фактов и имен, что парадоксальным образом они уже тянут на что-то типическое. Достаточно сказать, что в именном указателе 560 (!!!) пунктов, и среди них Василий Шукшин, с которым герой книги делил квартиру, Генрих Людвиг, экстравагантный преподаватель Строгановки, или Стивен (Степан) Коэн, американец, написавший первую книгу о Бухарине, которую Ларин, фактически не зная английского языка, четыре года переводил на русский. Там встречаются Юрий Карякин, публицист эпохи перестройки, и поэт Валентин Берестов, диссиденты и высшие партийные чины, как Анастас Микоян, помогавший семье Бухарина — возможно, из чувства вины (он был среди тех, кто подписал Бухарину приговор).

Людям, привыкшим к разделению на официальное и неофициальное, Дмитрий Смолев предъявляет куда более сложную картину, рисует объемный портрет интеллигентского позднесоветского сообщества, где все были так или иначе связаны и четкой границы между «хорошими» нонконформистами и «плохими» официальными художниками нет.

И его герой, вполне вписавшийся в официальные структуры — он преподавал в Училище памяти 1905 года, ездил в дома творчества (их описание — отдельный бонус для тех, кто хочет понять советскую жизнь), получал мастерские (что такое мастерская для позднесоветского художника, тоже объясняется подробно), — находивший признание и среди коллекционеров, но при этом всегда остававшийся под надзором Большого Брата и рисковавший, — лучшая иллюстрация этой ситуации. Более того, как Ларин добивался реабилитации отца, случившейся только в 1988 году, так и Дмитрий Смолев настаивает на своеобразной реабилитации художников, оказавшихся вне актуальных трендов, и заставляет уважать их выбор «чистого искусства» на фоне всех сопутствующих обстоятельств.