Воображаемый музей Малевича, построенный методом коллажа

С польского перевели новую биографию Казимира Малевича (1879–1935). Ее автор — не какой-нибудь маститый историк искусства, а графический дизайнер и эссеист Марчин Виха. Это обстоятельство предопределило особое «направление осмотра» (так и называется книга) и концептуальную перспективу, с которой читателю открывается противоречивая фигура главного героя.

В ДНК современного дизайна хранятся поиски русских авангардистов. Как пишет Виха в предисловии, «лампы помнят, что им обещана была победа над Солнцем». Будучи оформителем книг и создателем плакатов, он, конечно, не мог пройти мимо соответствующего опыта Малевича. Тот, например, оформил в 1913 году сборник «Трое», поместив на обложку гигантскую запятую, которая отделяла фамилию умершей к тому моменту Елены Гуро от ее соавторов — Алексея Крученых и Велимира Хлебникова. Эта запятая (в которой можно углядеть зародыш черного квадрата, тоже поделившего жизнь искусства на «до» и «после») настолько впечатлила Виху, что он решил поместить на страницах книги целую инсталляцию из запятых, извлеченных из текстов Малевича.

В то время как Виху-дизайнера увлекает запятая, Виха-прозаик отдает предпочтение точке. Его ритмичный текст словно музыкальное стаккато. Написано бойко, иронично и афористично. Прощупывается живой пульс. Роли педантичного рассказчика автор предпочитает амплуа эксцентричного экскурсовода, который ведет читателя по залам воображаемого музея Малевича. Каждая глава — это новая часть экспозиции: тут и картины, и витрины с фотографиями и меморабилией, и мультимедийные объекты, и параллельные выставки. Иллюстраций нет, так что экспонаты придется представить — или нагуглить.

Кто-то прочтет книгу на одном дыхании — другим же она быстро наскучит, как наскучивает затянувшаяся, хотя и резвая экскурсия. Кое-что в тексте может даже раздражать. Например, подчеркнутая фамильярность. Вот такой портрет «Казика» живописует автор: внешность — то ли местечкового поэта, то ли деревенского католического священника; неуклюжий и неумелый — руки и те рисовать за всю жизнь не научился; «втюхивал» свой «Черный квадрат» как настоящий торговый агент (православным — как икону, евреям — как Шхину, идею присутствия Б-га, большевикам — как надгробие Ильича).

Впрочем, дойдя до главы о соцреалисте Евгении Кацмане, который — неожиданно — приходился главному герою свояком, понимаешь, что Малевича автор распекает любя: от Кацмана он и вовсе камня на камне не оставил.

Да и в самом деле, разве для кого-то новость, что Малевич — средней руки живописец, но при этом великий художник и настоящий революционер от искусства? Так, трюизм. Между строк явно читается восхищение тем, как этот человек, которого трудно назвать хоть сколько-нибудь возвышенным, сумел вознестись над канонами и банальностью. А примерно через 100 лет после того, как Малевич воспарил над банальностью, а его витебский антагонист Марк Шагал вместе с возлюбленной Беллой — над городами и весями, в небо будет запущен российский гиперзвуковой ракетный комплекс «Авангард». Выдержка из ТАСС с этой новостью 2018 года удачно дополнила воображаемую экспозицию книги-музея. А Виха, как ее куратор, доказал, что находить «странные сближенья» он может не хуже Жан-Юбера Мартена.

Что до панибратского тона этого текста, то он объясняется также и тем, что для автора Малевич — «свой», поляк. «Поляк, поляк, поляк», — твердит он. Думается, вовсе не для того, чтобы подразнить русских, украинцев и белорусов, которые перетягивают художника как канат, а, скорее, чтобы напомнить о его этнической принадлежности своим же соотечественникам. В одном интервью Виха констатирует, что «Малевич с Польшей как-то разминулся». А Польша — с Малевичем. В местных открытых собраниях нет работ художника, а на полках книжных магазинов — изданий о нем. Так что автор видит своей целью в том числе и восполнение этого пробела.

Несмотря на полухудожественный характер книги и несколько развязную манеру подачи материала, Виха обращается с фактами весьма аккуратно. Очевидно, что написанию текста предшествовал дотошный ресерч с опорой на внушительный спектр источников: от автобиографических заметок Малевича и воспоминаний его современников до научно-популярных биографий и серьезных академических трудов за авторством Ирины Вакар, Александры Шатских и других.

Попробуем навскидку выдернуть из текста отдельные фрагменты для их перепроверки. Вот маленький Казик пытается поймать ястреба: мастерит лук и привязывает цыпленка в качестве приманки. Было? Да, Малевич сам записал. А вот уже взрослый Казимир встречает на улице небольшую похоронную процессию и лишь мгновение спустя осознает, что в гробу — его собственный ребенок. Правда? Сомнительно, но тут уж вопросы к самому Малевичу, который поведал эту историю Ивану Клюну, а тот пе­ресказал. Вихе остается лишь развести руками и предупредить, что рассказанное Малевичем — а сле­довательно, и то, что написано в биографии, — «стоит делить на сколько-то там».

Автор «Черного квадрата» был мистификатором и создавал собственную реальность в текстах и на холстах — так зачем же теперь ее разрушать? Если подтасовки с датированием работ, чем не гнушался Малевич, являют нам «кубизм времени», то эту биографию можно воспринимать как кубистический коллаж, смонтированный из разных плоскостей — достоверных и фальшивых — и дополненный внезапными вклейками, элементами алогизма и художественного психологизма.