Чужой гений. Андрей Ерофеев об Олеге Целкове

Автор текста
Андрей Ерофеев
Искусствовед, куратор
Олег Целков. «Голова в скрепке». 1981. Фото: ММОМА
Олег Целков. «Голова в скрепке». 1981.
Фото: ММОМА

В ММОМА идет выставка «Олег Целков. Чужой» одного из самых известных классиков советского нонконформизма, организованная Фондом Игоря Цуканова. Куратор выставки искусствовед Андрей Ерофеев предоставил нам свой текст о художнике

Чем дальше в историю уходит эпоха Сталина с безраздельным господством в ней соцреализма, тем менее тоталитарной и репрессивной она представляется историкам искусства. Ретроспективный взгляд открывает в ней проявления внутренней свободы, касающиеся не только частной, но и культурной жизни. И вот уже пишут о том, как рядом с Герасимовым, Бубновым, Шурпиным, Иогансоном и прочими приспешниками режима в Москве работали Фальк и Кончаловский, не написавшие ни одного портрета диктатора. В 1944 году Александр Родченко и вовсе создал картину в стиле Джексона Поллока и назвал ее «Экспрессивный ритм». Вместе с ним Сталина пережили и многие другие кубофутуристы, супрематисты и конструктивисты 1920-х: Алексей Крученых (умер в 1968 году), Василий Рождественский (умер в 1963-м), Варвара Степанова (умерла в 1958-м), Надежда Удальцова (умерла в 1961-м)...

Отсюда делается вывод, что через голову мрачных времен традиция русского авангарда передала энергию свободного формотворчества входящему в жизнь поколению нонконформистов.

Все это на самом деле полнейшая иллюзия. Очевидцы событий, в том числе многие художники, оставили совсем иные свидетельства. К 1953 году, к моменту смерти Сталина, минуло уже 30 лет с тех пор, как были разогнаны все художественные объединения авангардистов и под запрет попало все их «формалистическое» творчество. Тогда же закрыли все выставки и музеи современного искусства. Было подготовлено и частично осуществлено физическое уничтожение новаторских картин. После арестов за «низкопоклонство перед Западом» в лагерях ГУЛАГа или в ссылке оказались десятки художников. Оставшиеся на воле не смели и полслова молвить против политики «выжженной земли» в культуре. И если кучка старых новаторов еще доживала свой век, то только потому, что все они многократно публично отреклись от своих открытий и были сами же раздавлены собственным предательством. Везде царил тоскливый дух пугливого и верноподданнического академизма. Живое искусство перестало существовать. Вот в такой «смертельной атмосфере», как выразился будущий авангардист Владимир Слепян, словно бы ниоткуда возник Олег Целков (1934–2021).

Современники почитали его появление за чудо.

Слух о необыкновенном таланте распространился, еще когда Целков был школьником. Эрик Булатов, который учился на класс старше в той же художественной школе, вспоминает, что все считали Целкова «гением». Он с необыкновенной легкостью писал картины, от которых учителям делалось плохо — такой свободой они дышали. Ему, конечно, не дали доучиться. Но даже дикий ретроград Иогансон понимал, что перед ним выдающийся талант. Поэтому он вступился за Целкова, и того взяли учиться в академию в Минске. Почти сразу по решению партийной комиссии выгнали. Иогансон хлопочет повторно, и Целкова принимают в академию в Ленинграде.

Вид экспозиции «Олег Целков. Чужой» в ММОМА. Фото: ММОМА
Вид экспозиции «Олег Целков. Чужой» в ММОМА.
Фото: ММОМА

Через год опять отчисление. Тем временем слава его растет, Целков становится знаменитой фигурой. В комнату общежития, завешанную картинами, съезжаются из разных городов любопытствующие. Уже упомянутый Владимир Слепян забирает часть картин в Москву и, поскольку выставки все еще запрещены, сам возит их по квартирам «сохранившихся» (термин тех лет) самых известных интеллигентов, поэтов, писателей, кинематографистов. Устраивает частные просмотры, восклицая: «Смотрите, родился настоящий художник!»

Многие тогда желали разделаться с соцреализмом, но не имели мужества для открытой борьбы. Первым в атаку бросился именно Целков.

Появление его картин вдохновило и вывело из ступора страха остальных. То есть живопись Целкова сыграла роль стартера, она запустила двигатель нового, современного искусства в СССР.

Я встретил Целкова в Париже в 1996 году и попросил рассказать, что же конкретно для него самого, московского пионера-школьника, стало триггером свободы духа. Вот что он сказал: «Однажды, еще в конце 1940-х, в библиотеке я наткнулся на старое издание ранних поэм Маяковского. Сначала я читал „Облако в штанах“, не понимая ничего, будто эта поэма была написана на иностранном языке. Я сидел часами, „выкраивая“ фразы, находя рифму. Когда же мне наконец удалось уловить стихотворный ритм и проникнуть в смысл поэмы Маяковского, то я был неожиданно поражен ее напором, трагизмом. Это была совершенно ни на что не похожая поэзия, и особенно не похожая на те стишки, что публиковались в советских газетах. <…> Я столкнулся с поэзией, попросту меня переродившей. Я выучил наизусть огромные куски из „Облака в штанах“, „Флейты-позвоночника“, „Войны и мира“. Безусловно, что Маяковский оказался для меня настоящим разрушителем этого удивительно пресного, правильного, лживого мира, в котором я жил и где ребенка учили отдавать салюты или участвовать в „проработке“ товарищей. Его поэзия, во-первых, разбудила во мне человеческую, личностную активность, во-вторых, заставила вглядываться во все, что происходило вокруг меня».

«А как же страх? — спросил я. — Как вы с ним справились, чтобы перейти открыто к запрещенным тогда формам искусства?» — «Страх, конечно, был. Но не животный, который, наверное, был у других студентов. Я чувствовал свою правоту и был „чист“, потому что защищал истину. Поэтому то, что другим казалось бунтарством, мною как бунтарство вовсе не воспринималось».

Вид экспозиции «Олег Целков. Чужой» в ММОМА. Фото: ММОМА
Вид экспозиции «Олег Целков. Чужой» в ММОМА.
Фото: ММОМА

Сегодняшний зритель будет разочарован, когда, прочитав про бурные восторги самых передовых людей того времени, поэтов Евтушенко, Бродского и Рейна, посвятивших Целкову свои стихи, он увидит те самые, «бунтарские» картины. Обычные натюрморты с мастеровитой, но в общем-то обычной прорисовкой бытовых деталей. Банальные упражнения в колоризме. Сам Целков описал их следующим образом: «Это были натюрморты, автопортреты, только чуть-чуть ярче обычного. „Фовизм“ — слишком громкое для них слово. Робкие подражания, в полном смысле этого слова — говно на палочке.

...Но для советской живописи эти работы являлись чем-то просто немыслимым. Плевком ей в душу».

Представьте себе человека, который хочет выучить всеми вокруг забытый, мертвый язык. Он по крупицам собирает информацию, буква к букве склеивает алфавит и накапливает базовый набор слов. При этом никаких методичек и учебников не существует. Такова была ситуация Целкова, когда он неожиданно узнал о существовании и всеми правдами и неправдами добился просмотра заветных картин Кандинского, Малевича, Ларионова и других авангардистов. Он вышел к первоисточникам, к носителям растоптанного языка современного искусства. Шаг за шагом он восстановил этот язык. Приспособил его к новым реалиям. А когда поделился им с другими художниками, то те мгновенно — уже по накатанному — усвоили этот язык, потом быстро перескочили с него на новейшие практики. Поднялись на следующий этаж современности. А Целков остался со своим, им открытым и отвоеванным у сталинизма знанием. В 2010 году, когда я рассказал ему, что примеряю к его творчеству термин «ретромодернизм», то есть современное творчество, основанное на откровенных языковых заимствованиях из модернизма начала ХХ века, Целков сказал: «Я — последнее слово того авангарда».

Художник Олег Целков. Фото: HIDIRO
Художник Олег Целков.
Фото: HIDIRO

Понятно, что в такой диспозиции он все дальше уходил в сторону от новейшего западного искусства, которое обрушилось на головы российских художников в период оттепели и породило среди них массу адептов и последователей.

Десятилетие спустя «гений» Целков смотрелся уже белой вороной на фоне нонконформистских течений кинетизма, русского поп-арта и нарождающегося концептуализма.

Близкие по духу художники были Целкову слишком понятны и потому неинтересны, а новаторы 1970-х — неинтересны, потому что совсем непонятны.

Потеряв контакт с соотечественниками, он подался в эмиграцию. Поехал, чтобы, как он мне сказал, «проверить свое искусство по гамбургскому счету» и напитать его новыми идеями. Что и произошло. В его позднем творчестве заметны отзвуки западных идейных веяний. А первые два десятилетия его творчество проявляло философские темы начала ХХ века. В период оттепели после многих лет забвения эти темы вернулись в русское общество. По рукам пошли книги Бердяева, Розанова, Шестова, Гершензона. Не факт, что Целков их читал. «Я не интеллектуал, не книгочей», — говорил он. Но он вращался в кругах, где обсуждался «Грядущий хам» Дмитрия Мережковского и «Бунт масс» Хосе Ортеги-и-Гассета. А затем это общество открыло для себя Камю и Сартра.

Проблематика на перекрестии социальной философии и экзистенциализма стала идейной основой творчества Целкова.

Конечно, он ничего не иллюстрировал. У него не было даже ясного замысла, когда он приступал к очередной картине. Все держалось на интуиции, и работа шла методом нащупывания и постепенного уточнения мыслеформы. Забавно, что, проясняя мысль, он все больше (в буквальном смысле слова) затемнял форму, шел от светлого образа к темному. Целков дает редчайший в русском, сплошь литературоцентричном искусстве пример настоящей философии визуальными образами. Это сближает его работы с такими одинокими художниками середины ХХ века, как Фрэнсис Бэкон и Альберто Джакометти. И это же делает его работу чуждой и совершенно непонятной следующему поколению новаторов, открывших для себя структурализм и семиотику. Их идейный разрыв напоминает пропасть. Как для Барта и для Лосева экзистенциалист Жан-Поль Сартр казался наивным философом последней искренности, так и для концептуалистов Целков выглядит примитивом в духе Фернандо Ботеро и Таможенника Руссо.

Вид экспозиции «Олег Целков. Чужой» в ММОМА. Фото: ММОМА
Вид экспозиции «Олег Целков. Чужой» в ММОМА.
Фото: ММОМА

Но если принять концепцию ретромодернизма как движения, соединяющего обе вспышки авангардного творчества — в начале и во второй половине ХХ века, то Целков и его несколько российских и иностранных коллег оказываются уже не такими и одинокими, отделенными от мирового мейнстрима фигурами. Они работали, мысленно перекинув мост художественного диалога над пропагандистской культурой середины столетия, которая подавила живое искусство не только в СССР, но и в Германии, Испании, Италии, Португалии, Скандинавии, не говоря уже о странах социалистического лагеря на Востоке Европы. Во всех этих странах можно найти аналогичные ретромодернистские тенденции. А в советском ретромодернизме у Целкова сложился большой круг именитых единомышленников — от Рабина, Пятницкого, Яковлева, Зверева, Сидура и Вейсберга до художников «сурового стиля» и даже Глазунова. При всем уважении к их искусству любому зрителю понятно, что творчество Целкова на порядок крупнее и значительнее, что Целков и сегодня выглядит безусловным лидером, гением этого культурного движения.

Московский музей современного искусства (Гоголевский б-р, д. 10/1)
«Олег Целков. Чужой»
До 10 июля

Самое читаемое:
1
Иконы из музеев — в церкви: как повлияют на сохранность памятников изменения в законе
Нас ждет потрясение музейных основ: закон о Музейном фонде РФ могут изменить, чтобы облегчить церкви получение икон из государственных музеев. Их руководители прогнозируют, чем это может обернуться, и говорят о непременных условиях передачи
05.08.2022
Иконы из музеев — в церкви: как повлияют на сохранность памятников изменения в законе
2
От перемены мест картин их восприятие меняется
Для выставки «Брат Иван. Коллекции Михаила и Ивана Морозовых» Пушкинский музей создал в своих залах идеальный музей шедевров
02.08.2022
От перемены мест картин их восприятие меняется
3
Умерла Наталья Нестерова, амазонка советского искусства
На 79-м году ушла из жизни Наталья Нестерова, известный московский художник, один из лидеров «левого МОСХА»
11.08.2022
Умерла Наталья Нестерова, амазонка советского искусства
4
Игорь Сысолятин: «Я всегда стремлюсь к самым лучшим экземплярам»
В московском Музее русской иконы им. Михаила Абрамова проходит выставка «Россия в ее иконе. Неизвестные произведения XV — начала XX века из собрания Игоря Сысолятина». Мы поговорили с владельцем представленной коллекции о его страсти и любимых экспонатах
09.08.2022
Игорь Сысолятин: «Я всегда стремлюсь к самым лучшим экземплярам»
5
Как Испанская республика спасла шедевры Прадо
Во времена гражданской войны испанские власти и международное сообщество создали уникальный прецедент по охране наследия в условиях вооруженного конфликта. Позже эту историю назвали «самой крупной в мире операцией по спасению произведений искусства»
29.07.2022
Как Испанская республика спасла шедевры Прадо
6
«Архстояние»: «Шесть соток» и прочие символы счастья
В деревне Никола-Ленивец Калужской области прошел очередной фестиваль «Архстояние», от которого останется несколько монументальных произведений и масса впечатлений
01.08.2022
«Архстояние»: «Шесть соток» и прочие символы счастья
7
Умер художник Дмитрий Врубель
В Берлине на 63-м году жизни скончался художник Дмитрий Врубель. Он был автором символа конца холодной войны — граффити с поцелуем двух престарелых лидеров, Брежнева и Хонеккера, написанного им на руине Берлинской стены
15.08.2022
Умер художник Дмитрий Врубель
Подписаться на газету

2021 © The Art Newspaper Russia. Все права защищены. Перепечатка и цитирование текстов на материальных носителях или в электронном виде возможна только с указанием источника.

16+