Роман с фреской

В «Книге воспоминаний», эпической прозе Петера Надаша, обнаружен самый длинный экфрасис в мире. Хотя роман этот ценен не только этим.

На обложку романа, изданного Kolonna Publication, помещена фреска «Пан и нимфы» из Дома роковой любви, сохранившегося в Помпеях. Полустертое изображение трех мифологических фигур, вольготно чувствующих себя среди райского сада, оказывается центром «Книги воспоминаний», едва ли не самой важной переводной книги, изданной за последнее время.

Книга, состоящая из нескольких повествовательных линий, постоянно перебивающих друг друга, посвящена, если так можно выразиться, чувственности. Точнее, тому, как наши тела переживают (перемалывают) импульсы, поступающие извне. История ХХ века, взятая в нескольких точках, ключевых для венгерского автора, беспрецедентное социальное давление, влияющее на восприятие себя и мира вокруг, показаны Петером Надашем с физиологической точки зрения. Ведь внутри «Большой истории», разумеется, существуют отдельные индивиды, созревающие и мужающие, влюбляющиеся и расстающиеся, переезжающие с места на место, — все мы.

«И хотя это был я, все привычные рефлексы мои были в полном порядке, появилось что-то неправильное, какая-то трещина, и не одна даже, а разрывы, трещины, через которые можно было увидеть какое-то чужое существо, кого-то другого…»

В романе этом много чего происходит (и странного, и страшного), однако однажды все сюжетные линии сходятся в главе, которую хочется назвать центральной. Именно этот фрагмент лучше всего иллюстрирует технический прием, с помощью которого Петер Надаш строит свой сложносочиненный роман так, что оторваться от него, несмотря на все модернистские выкрутасы и стилистические избытки, практически невозможно.

В главе этой нет никакого особого действия: вся она — экфрасис вынесенной на обложку помпейской фрески, развернутый на 40 с лишним страниц, едва ли не самое длинное описание произведения искусства, встречающееся не только в современной, но и во всей мировой литературе едва ли не со времен Гомера, детально описывающего щит Ахилла.

Вместе со своим персонажем Надаш сначала рассматривает древнюю картину, изображающую Пана и его спутниц, затем начинает углубляться в нее, придумывая все новые и новые интерпретации одного и того же сюжета. И вот уже персонаж решает, что на картине изображен не рогатый божок, но божественный Гермафродит, соединяющий в себе всю возможную телесную полноту. И оттого обреченный быть несчастным, вечно неудовлетворенным в любви. В том, что для Надаша является главным двигателем любых человеческих историй, ищущих гармонии и красоты в соединении с другими людьми.

Но писатель не останавливается и на этом. Описание древней картины постоянно расширяется, уточняется, обрастая все новыми впечатлениями. Точно так же Петер Надаш строит свою книгу, состоящую из уточнений и дополнений: автору мало рассказать историю того или иного события — он все время «раздвигает мгновение», находя в произошедшем новые и новые оттенки, метафоры, обертоны. Видимо, для того, чтобы показать, что мир вокруг нас тесно повязан сетью невидимых причин и следствий, делающих любое движение души и тела неслучайным. Наделенным смыслом. Особенно в такой зыбкой и, казалось бы, предельно субъективной сфере, как наши чувства (их Надаш передает с какой-то поразительно убедительной мощью).

«Ведь не бывает таких событий, которые нельзя понять еще глубже, и не существует таких деталей, которые лишены множества мелких, но, возможно, решающих новых подробностей…»

В любви, как в природе, совсем нет, не может быть грязи, поэтому Надаш, изображая порой странные любовные истории (тяготение сына сначала к отцу, затем к матери; эротические игры ребенка со своей полоумной сестрой; поцелуй с одноклассником; любовная охота за модной немецкой актрисой, сложившаяся в странный многоугольник), описываемые бесстрастным, отстраненным тоном, пытается объяснить, что пути к полноте и гармонии могут и должны быть разными. Но ни в коем случае не предосудительными, даже несмотря на то, что мифический Гермафродит, в исторической реальности превращающийся в античного андрогина со всем комплексом символов и значений, закладываемых в этот образ мировой культурой, постепенно сужался в разнообразии своих проявлений, пока не свелся параллельно эволюции цивилизаций уже в современном обществе до схематизированной бисексуальности.

«Истории Аполлона, Гермеса, Пана, Гермафродита точно так же сливаются воедино, как все то, что я намеревался рассказать о самом себе, и волнуют меня вовсе не грешные их тела, а то, что предмет задуманного мною повествования, как мне кажется, идентичен предмету этой картины, и этот предмет легче всего уловить, пожалуй, в их взглядах, которые, будучи связаны с телом, с одной стороны, материальны, но в то же время уже все-таки не телесны, каким-то образом они уже за пределами тела…»

Помпейская фреска оказывается точкой отсчета для сразу нескольких историй, оказывающихся пробой пера трагически погибшего человека. В финале выясняется, что все эти трепетные и эстетски изысканные описания событий и реакций на них, то, что «пело и боролось, сияло и рвалось», надеялось и верило, уже мертво: вымышленного автора текстов, составивших «Книгу воспоминаний», заснувшего(?) на пляже, раздавили пьяные мотоциклисты. От человека остались лишь неопубликованные бумаги, совсем как от древних Помпеев остались отдельные камни и фрагменты росписей. И вот теперь школьный товарищ «писателя», не опубликовавшего, кажется, при жизни ни единой строки, пытается собрать воедино то, что тот писал незадолго до смерти, спрятавшись в глухой деревне то ли от собственного «эмоционального выгорания», то ли от преследований никого не щадящего волкодавного века.

«Книга воспоминаний» обрывается на пронзительной ноте, напоминая финал «Сатирикона» Федерико Феллини. Если помните, этот выдающийся фильм тоже ведь был построен по принципу античной фрески. Волнения и метания древнеримских персонажей, некогда скитавшихся по ойкумене, по морям и несуществующим ныне городам, наполненные нешуточными опасностями и страстями, в конце фильма застывают, отпечатанные на полуразрушенной стене.

Людские жизни, состоящие из трепета и переживаний, отныне превращены в полустертую фреску, способную заговорить, когда ты обращаешь на нее внимание. «Всяческая суета», из которой, как рыба из воды, состоит существование любого человека, высыхает, скукоживаясь до невнятно проступающего изображения. И хорошо, если от нас может остаться что-то сопоставимое по красоте с этой фреской, чья художественная экспрессия недоступна современному художнику.

Впрочем, пример Петера Надаша, создавшего один из лучших романов второй половины ХХ века («Книга воспоминаний» писалась десять лет, лежала в столе, опубликованная лишь в 1986-м, когда социализм практически ушел из Венгрии), показывает, что нынешние художники, хотя бы и в качестве исключения, способны тягаться с эпичностью и размахом древних мастеров.

Теперь мне очень хочется в Помпеи. Посмотреть на оригинал фрески, сравнить.