Таисия Короткова: «Я не претендую на новаторство. Моя задача, скорее, искать оттенки»

В Новой Третьяковке проходит выставка Таисии Коротковой «Темный лес». Известная картинами в технике темперной живописи, переосмысляющими образы науки из советской эпохи, в этот раз художница создала инсталляцию из огромных клеенчатых полотен, на которых черным фломастером нарисованы заброшенные и загадочные, заросшие лесом руины секретных заводов. 

Это ваша первая выставка в здании Новой Третьяковки? 

Персональная — первая. До этого я участвовала в групповых проектах; первый раз — в «Департаменте труда и занятости», который делал Кирилл Светляков в 2013 году, второй раз — в «Поколении XXI», выставке работ из Фонда Владимира Смирнова и Константина Сорокина, которые они передали в дар Третьяковской галерее.

А вы мечтали выставляться в здании, построенном по проекту вашего деда Николая Сукояна?

Попасть в Третьяковскую галерею очень почетно для русского художника. А что касается здания, то я с детства в него ходила, когда здесь были залы Союза художников и устраивались выставки, а родители у меня художники. Так что здание всегда было мне родным. Но то, что у меня сейчас в нем выставка и оно целиком перешло к Третьяковской галерее, мне это очень нравится.

На вашем сайте я увидела серию портретов — ранние вещи, среди них и портрет деда на фоне типичной застройки 1970-х годов, такого советского массового модернизма.

Да, на балконе нашей квартиры в Беляеве.

А почему вы перестали писать портреты?

Я не перестала их писать. Просто это не всегда портретный жанр — изображение человека. Но персонажи у меня появляются, и, конечно, они не случайные. Например, когда я делала серию «Воспроизводство», то для больших картин проводила кастинг, подбирала себе персонажей, фо­тографировала их. На разные роли — у меня там есть главный врач, ­медсестры, — я просила мне позировать родственников и знакомых, ­смотрела, кто подходит. Моя последняя работа в портретном жанре — я нарисовала двух андроидов, Софию и Хэина. И мне было ужасно интересно: ты вроде рисуешь человека, но ведь они не люди, они вещи. Вот это была для меня задачка. Когда я рисовала их как людей, получался какой-то ужас, а когда начала рисовать их как вещи, то вышли хорошие портреты. Такие вот у меня тихие игры живописца. Думаю, я буду это продолжать.

Но ведь искусственных персонажей уже очень много нарисовано — для кино, в анимации. Вас это не смущает?

Нет, мне кажется, когда делаешь что-то свое и этому веришь, то привносишь свою ноту. То есть когда художник рисует, если он ответственно относится к этому занятию, то привносит собственные нюансы. Я вообще не претендую на новаторство. Мне кажется, история искусства уже такая наполненная, что моя задача, скорее, искать какие-то оттенки, а пытаться изобретать новое, мне кажется, несколько наивно.

Вы окончили Суриковский институт и Институт современного искусства, как и другие художники вашего поколения, например Павел Отдельнов и Мария Сафронова. Вы не оставляете традиционную живопись, но делаете с ней проекты. Вы чувствуете себя представителем некоего движения?

Возможно, да. Но мне кажется, мы все очень разными вещами занимаемся.

Многие современные художники совсем другими вещами занимаются, не рисуют.

Я понимаю, о чем вы говорите. Классическая школа и Институт современного искусства — мне все было интересно. Да, я использую опыт классического образования, но каждый раз думаю, как его применить. Каждый раз, когда ты берешь кисть, ты понимаешь, что вторгаешься в информационное пространство, которое и без тебя забито до отказа. И думаешь, что именно ты можешь сделать.

Многие художники пишут и рисуют просто потому, что не могут этого не делать.

Я очень даже могу не рисовать — могу книгу почитать, могу вообще ничего не делать. Просто приходят какие-то идеи, и я начинаю думать, как можно их осуществить. Это очень увлекательно — решать задачку с кучей неизвестных, а рука и глаз просто следуют за найденным решением.

То есть вы интеллектуалка?

Думаете? Мне приятно такое слышать.

«Темный лес» ничем не похож на ваши предыдущие выставки. Обычно картины у вас цветные, нарядные — а тут черно-белые, огромные, на клеенке, и, вообще, хтонь какая-то и мрак.

Но эти тоже нарядные, а в прошлых тоже был холодок. Если мы не работаем в научных лабораториях, то они нам кажутся холодноватыми. Когда я помещаю их в пространство темперной живописи, то там градус меняется с минуса на плюс и они становятся, как вы говорите, нарядными, но холодок все же остается. Мне нравится использовать чистые яркие цвета. С цветом и светом я работаю как художники раннего немецкого Возрождения. Получается более примитивная живопись, чем академическая. Я всегда стараюсь добиваться нарисованности, а не жизненности. Но я устала от маленького квадратного формата — мне захотелось сделать что-то такое, чтобы я не видела края. Я, конечно, сделала эскизы, но на них ведь не видно деталей, так что в этих работах очень много импровизации. И мне она была очень приятна. Хотелось сделать работы быстрые, незамученные. Ведь темперная живопись требует времени и энергии.

Но эти работы тоже очень трудоемкие, многодельные: большие площади вручную разрисованы маленькими маркерами.

Да, такое спортивное рисование. Один маркер, самый широкий — полтора сантиметра, другой — семь миллиметров, и узенький — миллиметра два. Я еще по лесенке лазила — вверх-вниз. Тут я впервые сделала инсталляцию: находила разные странные предметы и смотрела, подходят они сюда или нет, подходящие вошли в проект.

Вы любите преодолевать трудности? То по левкасу на доске темперой пишете, то клеенчатые стены маркером расписываете.

Бывают художники, которые умеют работать быстро и точно, а у меня проект рождается долго. Я стараюсь не впадать в штампы, делать новую интерпретацию — на это требуется время. И еще я очень долго ищу материал — смотрю художников, фотографии. Работа с визуальным материалом небыстрая.

Меня поразила ваша серия «Воспроизводство». Вы действительно видели такие роддома-фабрики с конвейерами младенцев?

Я в таком рожала. Конвейера там, конечно, не было, всю архитектуру я придумала. Но я ходила в самый крупный российский центр репродуктологии, разговаривала с врачами, посещала операции и лаборатории, где делают ЭКО. И на меня это произвело впечатление: огромный завод, где производятся дети, работает круглосуточно, от одного кабинета к другому там надо десять минут бежать. Но нарисовала я его с открытыми пространствами, чтобы было видно, как там все происходит. Когда стали открывать временные ковидные госпитали, то оказалось, что они именно так и выглядят. Я думала: как же я нарисую то, чего не бывает? А оказалось, бывает.

Я прочитала, что вы живете в Москве и Милане. Почему Милан?

По семейным обстоятельствам. Нам с мужем понравился этот город: там очень хорошие выставки, удобно работать с европейскими галереями.

И получается работать с европейскими галереями?

Есть галерея в Бельгии, с которой я работаю с 2012 года. У меня прекрасные друзья-кураторки в Швеции. С ними я делала свою первую персональную выставку в Упсале, они там впервые показали «Темный лес». Во время карантина мы сидели в Милане, и когда я сейчас привезла и повесила эту выставку, «Темный лес», то посмотрела и подумала: «Вот художник психанул на карантине!» Но в этой работе я в очередной раз ставлю проблему взаимоотношений человека и технологий. Здесь изображено много покинутых военных объектов. У нас же наука работала на «военку». И это пугает: технологии развиваются, а люди остаются все теми же, что и во времена греческой трагедии, и, что им придет в голову, с таким оружием на руках, неизвестно.

Ваш «Темный лес» напоминает фильм Андрея Тарковского «Сталкер».

Да, но у меня сложное отношение к Тарковскому. Я его раз в десять лет пересматриваю, пытаюсь с ним примириться. Не получается. Но в «Сталкере», когда герои едут на дрезине, они проезжают странный лес — и я подумала: «Хочу сделать такой».

Почему вы не можете примириться с Тарковским, ведь его фильмы так живописны?

Это что-то личное. Я с трудом воспринимаю это советское отношение к Кватроченто в 1970-х. Я это искусство по-другому вижу. В детстве я смотрела много книг по эпохе Возрождения, и я не воспринимала там картины как искусство, для меня там были живые люди. А для Тарковского это было искусство.

А вы не хотите написать что-то радостное, жизнеутверждающее, теплое, вопреки своему характеру?

Я профессионал и отделяю личное «я» от работы. Характер у меня веселый, я люблю смеяться, с людьми встречаться — а потом мне хочется уеди­ниться и заняться разгадыванием ребусов.