Крутой маршрут Василия Шухаева

Свежая коллективная монография «Василий Шухаев: искусство, судьба, наследие» и уже довольно давняя, 2014 года, ретроспектива Василия Ивановича Шухаева (1887–1973) в Московском музее современного искусства — части общего проекта, посвященного одному из самых значительных русских художников ХХ века. Хочется сказать о «возвращении наследия», хотя такая формулировка может показаться не слишком уместной. Разве не возвращался Шухаев с персональными выставками в музеи страны с кратким названием СССР как минимум дважды? 

Первый раз — в 1936-м, когда в Москве и Ленинграде, в залах Академии художеств, открылась его большая выставка. Она представляла мирискусника, русского европейца с отличной академической выучкой, полученной одновременно с другом и соратником Александром Яковлевым в мастерской Дмитрия Кардовского. На том показе Шухаев представал «возвращенцем» из Франции, который предпочел «буржуазному Западу» лихорадку будней Страны Советов.

Подтверждением этого выбора должно было служить огромное, 3 на 4 м, полотно «Молотьба» (1935), образцовая тематическая картина, материалы для которой художник ездил собирать в Кабардино-Балкарию.

Второй раз — в 1954-м в Тбилиси, когда 66-летний автор в зале Союза художников Грузии показал свои работы 1940-х годов, включая эскизы для гулаговского театра в Магадане, и часть ранних работ, присланных после долгой переписки и переговоров из Ленинграда, где они оставались у коллеги-скульптора на хранении после ареста Шухаева в 1937 году. Статья Елены Каменской о тбилисской выставке — одна из интереснейших в книге.

Эта выставка, в сущности, тоже представляла «возвращенца» — бывшего колымского лагерника, пережившего уже в 1948-м двухмесячный арест в Грузии и высылку в Цхалтубо в 1953-м. Человек, написавший когда-то о своем способе выживания: «знаменитый художник Шухаев умер, живет з/к, носящий его имя… живет без мыслей, без желаний», — возвращался к себе самому, показав «62 картины, 97 рисунков, 18 монументально-декоративных эскизов и картонов, 19 театральных эскизов и 2 листа книжной графики». Выставка стала символическим жестом, утверждавшим бывшего з/к в правах свободного гражданина. Машинописный перечень работ для той экспозиции наряду с каталогом выставки 1936 года художник приложил к своему прошению о реабилитации. «Думаю, что 16 лет репрессий, ограничений и мытарств за несовершенное преступление — это величайшая несправедливость, и очень надеюсь, что она будет, наконец, исправлена», — писал Шухаев на имя генпрокурора СССР.

Реабилитация произошла два года спустя. Потом были выставки в Москве, Тбилиси, Ленинграде, Тарту. Работы Шухаева были приобретены или подарены крупнейшим музеям страны, он получил звание заслуженного деятеля искусств Грузинской ССР.

О каком же возвращении сегодня может идти речь? Об открытии работ художника новыми поколениями зрителей? Отчасти да. Василий Шухаев — из тех мастеров, которых хочется взять в будущее. Но речь и о возвращении полноты истории. Художник всей жизнью был связан с теми пластами культуры, которые сегодня воспринимаются по отдельности. Русская академия и европейская школа, театр Мейерхольда, русская эмиграция и европейские «левые» интеллектуалы, парижские школы искусств и тбилисский тесный круг друзей… Монография замечательна именно тем, что очень бережно фиксирует характерную для Серебряного века общность «корневой системы» культуры — петербургской, тифлисской, парижской, варшавской…

Эта общность сохранялась довольно долго — вопреки всему. Именно она сделала возможным успех издательства «Плеяда», основанного в начале 1920-х в Париже Яковом Шифриным. О раритетных изданиях «Плеяды», среди которых была и «Пиковая дама» на французском в оформлении Шухаева, рассказывают в своих статьях Михаил Сеславинский и Алла Руднева. Кстати, фотографию подготовительного рисунка к портрету Шифрина (1925) можно увидеть среди материалов художника в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), о которых пишет Татьяна Горяева.

Насколько тесен мир, понимаешь при виде портрета отважного легионера и будущего генерала французской армии Зиновия Пешкова — вся грудь в орденах. Портрет сделан для книги об Иностранном легионе в Марокко. С Пешковым (который был не только крестником Максима Горького, но и братом Якова Свердлова) художник состоял в приятельских отношениях.

Книжка Пешкова в оформлении Шухаева вышла в 1927 году в издательстве Марселя Лесажа. Об этом, как и о серии колоритных шаржей на политиков и культурных деятелей 1930-х годов, сделанных художником для журнала Vanity Fair, пишут голландские исследователи Серж-Алеша Стоммельс и Альберт Лемменс. Шаржи, кстати, тут воспроизведены: от Горького до Бернарда Шоу, от монархов мира до Иосифа Сталина. 

Общность «корневой системы» культуры позволит Шухаеву стать важным педагогом русского зарубежья в Париже (об этом подробная статья Татьяны Астраханцевой). Среди его учеников были, в частности, дети Шаляпина — Борис и Марфа, и Александра Прегель (урожденная Авксентьева), которая училась у Шухаева и Наталии Гончаровой, и американец Джон Стюарт Кэрри, ставший одним из представителей риджионализма. Уже в СССР учеником Шухаева был Ананий Бриндаров, русский ассириец, в будущем главный реставратор Русского музея, один из основателей мастерской реставрации факультета живописи Ленинградского института живописи, скульптуры, архитектуры имени И.Е.Репина. О нем подробно пишет Татьяна Павлова. 

Разумеется, в глазах следователей НКВД широта интересов и знакомств выглядела подозрительной. Преподавание рисунка дочери Евгения Миллера, белого генерала, похищенного в Париже, вывезенного в СССР и расстрелянного в 1939-м, или беседу за ужином в парижском ресторане с генералом Кутеповым следователи рассматривали как доказательство вины художника. Подробности следственного дела Шухаева и его жены Веры Федоровны, которые раскрывает Василий Христофоров, работавший с материалами Центрального архива ФСБ, потрясают абсурдностью. 

Впервые публикуются документы не только 1937 года, но и из личного дела 1948-го, когда супругам Шухаевым были повторно предъявлены обвинения по все той же 58-й статье — уже в Тбилиси. Тогда обоих спасла Елена Ахвледиани, известная художница, которая умолила министра внутренних дел Грузии Николая Рухадзе «отдать ей этих стариков». Как пишет в своих воспоминаниях Нина Хучуа, дочь друзей Шухаевых, «по всей видимости, министр был единственным человеком на свете, который видел коленопреклоненной Елену Ахвледиани». 

Нынешняя монография дает возможность продлить встречу с сильным и умным мастером, чье влияние на искусство ХХ века не сводится только к неоакадемической традиции.