Нисские горизонты... с видом на абстракцию

Быть пейзажистом в советское время в какой-то мере означало предаваться довольно странному занятию. Сомнительному, если не было у художника на картинах заводских труб и домен, и подозрительному, если на холстах как раз были мосты, железнодорожные пути, причалы, шлюзы и другие инженерные сооружения, считавшиеся в те времена в СССР, в отличие от эпохи французского импрессионизма, объектами оборонного значения. И конечно, такого творца выставкомы считали совершенно не вызывающим доверия субъектом, если тот, изображая поля, кущи и рощи и прочую «зеленку», не находил среди всего этого места колхозникам. Да и вообще за пейзажи платили гораздо меньше, чем за пресловутую тематическую картину. Однако пейзаж давал больше свободы. 

Георгий Нисский (1903–1987) par excellence был художником-пейзажистом. И с этим были связаны все плюсы и минусы его жизни и творчества. Выставкомы его не трогали: он выдавал ясные и понятные индустриальные ведуты с семафорами, стрелками, поездами и сортировочными, а также военные марины с несущимися торпедными катерами и палящими из главных калибров крейсерами (как-то он даже получил Сталинскую премию, правда, третьей степени). Коллеги по цеху всегда считали его крепким пластиком с хорошей кладкой. Художественная молодежь его обожала: она видела в дяде Жоре — так обычно называли его друзья и молодняк — смельчака и протагониста «сурового стиля» (хотя такого понятия в 1950-е еще не было), чуть ли не первого художника послевоенного отечественного модернизма. Он же обожал море и реки, корабли и яхты, свой швертбот и свою «Волгу». Любил вспоминать о детстве на железнодорожном полустанке (сын станционного фельдшера, он часто ностальгически обращался к этому мотиву). В молодости любил физкультуру, культуризм, прыжки с парашютом, в зрелом возрасте — пиво, раков и кое-что еще, как это видно по его позднему портрету кисти Виктора Цыплакова, на котором он изображен в виде бывалого шкипера с характерной краснотой в лице.

То, что Институт русского реалистического искусства организовал ретроспективу Нисского, замечательно по той причине, что творчество мастера, реалистическое по своей основе, находится как раз на границе этого самого реализма. Сделай Георгий Григорьевич еще один шаг, ступи хоть на дюйм дальше, следуя логике своего же собственного творчества, и он бы выпал из лона советского искусства прямо в тенёта модернизма. Видимо, он это понимал и побаивался, а потому лишь с интересом какого-то спортивного болельщика со стороны наблюдал, как молодые подопечные, спотыкаясь, упорно шли к вершинам абстракции, бросая прощальные взгляды на его вычищенные от всего обременяющего пейзажи и на как бы не вполне законченные гуаши. Не будь пресловутого железного занавеса, Георгий Григорьевич нисколько бы не удивился догадке искусствоведа Андре Мальро: «Если картину очистить от изобразительности, от сюжета, метафор и символов, то что останется? Одна лишь живопись!» Нисский, по свидетельству современников, и сам так поступал: он словно дистиллировал пленэрные этюды до стадии выдержанной, крепко сделанной картины. Его молодой коллега, впоследствии нонконформист, Игорь Вулох пошел по этому пути еще дальше, транспонируя реальные мотивы для абстракции. Если бы была возможность организовать совместную выставку Нисского и Вулоха, то налицо была бы эдакая эволюция — от реальности к абстракции. По типу известной геометризации яблони, которую осуществил (или придумал) отец неопластицизма Пит Мондриан.

Устроители выставки «Нисский. Горизонт», дополнив экспозицию работами других мастеров, заимствованными из столичных и региональных музеев России и Белоруссии, попытаются объяснить зрителям, каким образом возник феномен Георгия Нисского. Сделать им это будет одновременно и просто, и сложно. То, что Нисский учился во Вхутемасе у Роберта Фалька и Александра Древина, — факт неоспоримый и яркий для биографии, но мало что объясняющий в его творчестве. То, что он испытал влияние своего старшего современника Александра Дейнеки, — вещь вполне вероятная, особенно когда это касается ранних «производственных» работ, но к пониманию «нисских» пейзажей не приближает. То, что молодой советский художник заслужил похвалу приехавшего в начале 1930-х в Москву импрессиониста Альбера Марке, — скорее артистическая байка, сочиненная в городке художников на Верхней Масловке, чем правда. Но то, что среди творческих корней Нисского кураторы обнаружили пейзажистов времен «Мира искусства» Аркадия Рылова и Николая Рериха, — вот это требует серьезных доказательств. Ведь не брать же на веру, что гуси-лебеди рыловской «В голубом просторе» (1918) из одного подвида пернатых с Ил-14, парящим у Нисского в «Над снегами» (1964)? Родство же тибетско-гималайских ландшафтов Рериха и подмосковных взгорий с шоссе советского пейзажиста, признаемся, требует особого рассмотрения. 

Среди обилия версий генезиса советского художника отчего бы не принять к сведению и иностранной составляющей? Вдруг Георгий Григорьевич каким-то чудесным трансконтинентальным образом смог услышать в глухие советские времена совет наставника знаменитого американца Эдварда Хоппера, проницательного педагога Роберта Генри: «Воспитай себя сам, не позволяй мне воспитывать тебя»? Кстати, как раз с мизантропом Хоппером Нисского теперь начинают сравнивают, правда, чаще всего имея в виду суровую маринистику. 

Кем же на самом деле видел себя Георгий Нисский, теперь сказать сложно: давно ушли в небытие его современники, а их немногие записи касаются в основном досуга художника. Знаем мы о нем лишь то, что это был смелый человек, проявлявший себя и на ниве экстремальных видов спорта, что не лишен он был чувства юмора (рассказывают, как Георгий Григорьевич, подобно Ивану Айвазовскому, раздаривал на юбилее сотни своих миниатюрных акварельных пейзажей-почеркушек, своего рода авторских открыток — понятно, что он подтрунивал над самим собой). Знаем еще то, что, чувствуя приближение немощи, мастер перестал писать. Вероятно, не хотел, чтобы заметили тремор руки. Все же это был художник хемингуэевского склада.