18+
Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет.
Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие.
Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие.
Художница из Одессы Оксана Мась стала известна миру после того, как выставила в 2011 году в украинском павильоне в Венеции фрагмент Гентского алтаря из крашеных деревянных яиц. Попадание в биеннальный формат было 100%-м: местный колорит в сочетании с модной социальной темой (раскрашиванием яиц занималось множество участников по всему миру, включая заключенных). Монументальный проект — размер работы должен был составить 92 х 134 м — до сих пор не завершен, но идея художнице полюбилась. Абстракции из серии Mandala Dance, которые можно увидеть в галерее «Триумф», — яркая мозаика из авторских стикеров в форме яиц. Выставка «Трансфигурации», организованная галереей совместно с коллегами из «Эритажа», — своего рода мини-ретроспектива художницы, работы которой давно не показывали в Москве. (Направление это по очевидным причинам у украинских художников в последние годы не пользуется популярностью. Последняя выставка Мась была в том же «Триумфе» в 2012 году.) В инсталляции Spiritual Cities она использует планы культовых сооружений: церквей, синагог и мечетей. (Оксана Мась активно работает как архитектор.) Наиболее традиционна живописная серия Biomorphic Realism, в которой художница переосмысливает природные формы, сводя их к ярким абстракциям. Выставка, занявшая оба этажа галереи «Триумф» (редкий случай!), открыта до 11 марта.
Александр Флоренский разрабатывает эстетику современного лубка еще со времен «митьков»: художник был одним из основателей легендарной петербургской арт-группы. Ироничная и в то же время трогательно-искренняя интерпретация всего народного, наивного и уличного давно стала фирменным стилем семейно-художественной «артели» Флоренских, члены которой работают и выставляются то совместно, то по отдельности. Жена Александра Ольга в одной из самых удачных своих серий вдохновляется старыми вывесками. Дочь Катя перерисовывает в лубочной стилистике почтовые марки, а ее стилизованная под наивную живопись и отчасти под житийные иконы серия «Духовные лидеры» даже выдвигалась на Премию Кандинского. В новой серии, посвященной достопримечательностям разных географических локаций — от Нью-Йорка до Соловков, Александр решил в прямом смысле слова добавить испытанному приему новое измерение. Аккуратные ящички с вырезанными из кровельной жести и раскрашенными элементами пейзажа напоминают декорации к кукольному спектаклю, разумеется, народному и уличному. Рождается и ассоциация с другим «ящиком» — телевизором, являющим утомленному взору картинку не менее плоскую и аляповатую. Изначально художник задумывал цикл с эффектом 3D как сольный проект, но в итоге привлек к делу всю семью. (Семья, если верить пресс-релизу, отчаянно сопротивлялась.) Результат коллективных трудов можно рассмотреть на выставке «Что мы видели» в галерее Totibadze на «Винзаводе» (8 марта — 8 апреля).
Галерея «Ковчег» верна себе: ее выставки, как правило, посвящены одному сюжету в трактовке разных художников первой половины — середины XX века и современных авторов. Нам уже показали экспозиции о ногах, очках, отдыхе на пляже и хождении строем. Формат беспроигрышный: искушенный зритель радуется неожиданным формальным параллелям и смысловым перекличкам, а тот, что понаивнее, доволен, что не нужно ломать голову над тем, «что данным произведением хотел сказать автор». Выставка «Крепость» (2 марта — 1 апреля) посвящена одной из исконных скреп российской действительности — алкоголю. Жанровые сцены Ольги Булгаковой и Александра Погоржельского, натюрморты Евгения Чарского, Георгия Ячеистова и Семена Агроскина раскрывают вечную тему во всех возможных ракурсах. Гвоздь программы — эскизы Антона Чиркова к монументальному полотну «Разгром винокуренного завода в Пензе» (1928), проливающие новый свет на истоки революционного энтузиазма народных масс в 1917 году.
Произведения шестидесятников сейчас в числе главных объектов желания коллекционеров. В этом можно убедиться на любой международной ярмарке. Работы западных звезд той эпохи красуются на видных местах едва ли не на каждом втором стенде. Галерея Нади Брыкиной, имеющая отделения в Цюрихе и Москве, пытается донести мировой тренд и до наших широт. Много лет она знакомила с русским искусством 1960‑х швейцарскую публику, а недавно возобновила активную выставочную деятельность на российской площадке. Выставка Андрея Красулина «В течение» (до 15 апреля) оставляет в стороне его живопись, сосредоточившись исключительно на скульптуре и объектах. В них ярче всего выражена специфика российского извода arte povera. Считается, что скульптор, в отличие от писателя, не может работать «в стол», но скульпторам советским это как-то удавалось. Красулин создавал новый пластический язык скрытно, полуподпольно — в тиши мастерской в свободное время от работы над портретами Белинского и барельефами для провинциальных театров. Классик неофициального искусства десятилетиями вел двойную жизнь, «в миру» оставаясь видным советским скульптором-монументалистом. Грубо обрубленные деревяшки, прутья, обломки мебели — весь этот древесный сор, переосмысленный автором в супрематическом ключе, обретает новое, философское измерение. В грубости материала открывается тайная красота, в случайном соединении элементов — высшая гармония. В основе экспозиции, придуманной куратором Виталием Пацюковым, лежит идея, что скульптура не рождается на земле, а падает с неба. Благо двухуровневое пространство Nadja Brykina Gallery на Мясницкой с высоким, как в спортзале, потолком верхнего этажа словно создано для того, чтобы строить выставку по вертикали. Кстати, это вполне соответствует духу 1960-х, эпохи покорения космоса, когда мысли и взоры человечества, особенно его части, запертой за железным занавесом, в поисках выхода нередко устремлялись ввысь, к обманчиво близким звездам.
Имя Михаила Шварцмана (1926–1997) вновь оказалось на слуху после больших выставок в ММОМА и Русском музее, приуроченных к 90-летию со дня рождения художника. Юбилей прошел, но любовь коллекционеров к искусству одного из самых своеобразных представителей нонконформизма осталась. Сложно устроенные, жесткие по структуре абстракции, которые Шварцман называл «иературами», критики сравнивают с кристаллами и музыкальными партитурами. Насыщенные с трудом поддающимися расшифровке тайными знаками, многие его полотна выглядят этакой «вещью в себе». Давая своим работам расплывчато-многозначительные названия вроде «Восторг высоты», «Семя» или «Пантеон», автор заставлял зрителя пристально всматриваться в них в поисках невидимых простым глазом мистических откровений. Галерея «Открытый клуб» на Спиридоновке дает возможность заглянуть в творческую кухню мастера — в его эскизах, набросках и необязательных почеркушках меньше тяжеловесного символизма, чем в живописи, зато отчетливо виден ход мысли, породившей эти хитроумные визуальные конструкции. Экспонаты на выставке «Михаил Шварцман. Работы на бумаге» (16–27 марта) — из частных коллекций театрального художника Сергея Бархина и других почитателей мастера. Достойный постскриптум к двум важным музейным проектам.
Аня Желудь, полюбившаяся публике и критикам скульптурами из стальных прутьев — своего рода трехмерной графикой, в последнее время, кажется, окончательно переключилась на живопись. Впрочем, в новой серии работ, представленных на выставке в музее АРТ4, ностальгия по металлу налицо. Натюрморты, где в безвоздушном пространстве фона парят предметы, от которых осталась лишь жесткая, как сталь, структура, обнаруживают внутреннее родство с объектами художницы. Недавно Желудь переехала из деревенского дома, где провела несколько последних лет, в однушку в подмосковном поселке Электроизолятор. Новый проект — до жути откровенный дневник нескольких месяцев затворничества в тесной хрущобе. Художница вглядывается в вещи, живущие в заточении вместе с ней, и видит их насквозь, словно на рентгеновском снимке. Схематично изображенные пустые бутылки, горы посуды на плите, увядающие цветы в прямоугольных банках превращаются в символы вселенского убожества. Но — неожиданный поворот — на картинах появляются люди, что у Желудь бывает нечасто. Эти работы, написанные, в отличие от почти монохромных предметов, в более яркой гамме, портретами назвать язык не поворачивается: у фигур нет лиц, а у иных — и голов. Кто они? Реальны ли эти нежданные гости, решившие разделить одиночество автора? Вопросы повисают в воздухе, вызывая почти физически ощутимое чувство тревоги.
