Таус Махачева: «История о возможности сдвинуть валун — это оммаж всем моим дагестанским родственницам»

Таус Махачева — одна из самых заметных российских художниц, участница основного проекта Венецианской биеннале, лауреат Премии Кандинского и «Инновации», чьи работы хранятся в Тейт Модерн и ряде других музеев. 

Начнем с простого: как правильно — Та´ус или Тау´с? 

Таус Махачева: Должно было быть Таву´с, через «в», но потом «в» как-то потерялась, то есть в принципе правильно Тау´с, но вообще — как хотите.

Расскажите о будущей выставке.

Т. М.: Я вообще не художник больших персональных проектов и, как правило, не работаю в таком формате. Может быть, поэтому последняя моя выставка была в Москве очень давно, в 2011 году в галерее «Паноптикум Inutero». Я больше люблю участвовать в групповых проектах, где мои работы хорошо рифмуются с вещами других художников. Нынешняя выставка покажет не корпус новых работ, а, скорее, новую оптику на уже существующие. О ней лучше расскажет Леша. 

Алексей Масляев: Есть такая загадка: что одновременно и большое и маленькое? 

Не знаю.

А. М.: Это Дагестан. В качестве пояснения обычно говорят, что Дагестан занимает небольшую с географической точки зрения территорию, но ее отличает чрезвычайное многообразие этнических, языковых групп, культур и традиций. Действительно, когда там оказываешься, складывается ощущение, что это изобилие повсюду: в природе, в речи, в отношениях между людьми и в проявлениях их индивидуальных качеств. Становится понятно, откуда у Таус это поэтическое восприятие мира, которое присутствует и на выставке. Ее название «Облако, зацепившееся за гору» задает именно такой взгляд.

Т. М.: Пейзаж часто бывает отправной точкой для моих работ. Это базовые и в первую очередь эмоциональные переживания, которые ты испытываешь в определенных местах в Дагестане. В пример я могу привести свою работу «Усилие» 2010 года, в которой я толкаю гигантский камень, а он не сдвигается. Мой приятель куратор Сабих Ахмед отметил сходство этой вещи с другим видео, уже 2014 года, с участием Супер Таус (альтер эго Таус Махачевой, дагестанская супергероиня. — TANR), где она убирает камень с дороги. Исходным пунктом был пейзаж, и если сначала моя работа была больше связана с ним, с вопросами сомасштабности и упорства, то потом я создала историю о фиктивной возможности сдвинуть этот валун, оммаж всем моим дагестанским родственницам, которые тихой сапой булыжники с дорог и сталкивают. Тема пейзажа начиналась в моем творчестве одним образом, но она развивается и меняется, цепляя на себя те самые облака смыслов из названия выставки.

А. М.: Мне нравится этот момент касания, наличие точки соприкосновения чего-то с чем-то, которое мы воспринимаем через наше тело. Эта телесность тоже играет важную роль в работах Таус, которая известна в первую очередь как перформативный художник, хотя на выставке будет видно, что ее работы перформативными практиками не ограничиваются и могут быть представлены и как видео, и как объекты.

Кстати, об объектах. На выставке должна быть показана коллекция антикварных вывесок. Что это?

Т. М.: Все началось, когда мы с Лешей делали выставку «История требует продолжения». Ее дизайном занимался Кирилл Благодатских, который мне сказал: «Таус, ты себе даже не представляешь, сколько исторического знания содержится в букве», имея в виду шрифт. И тогда я начала смотреть на исчезающие вывески и типографику в городском пространстве. Несколько лет назад я узнала, что закрывается прекрасный магазин сувениров «Дагестан», а у него была фантастически красивая вывеска. Я подумала: «Господи, как бы ее забрать себе?!» Новый владелец этого магазина, который сделал вывеску с красивыми золотыми пухлыми буквами, просто подарил мне старую, которую планировали отдать на металлолом. Точно так же мне досталась вывеска «Ипподром», когда его решили закрыть, и другие. Для меня вывески — это, с одной стороны, какие-то городские возгласы, а с другой — это умирающие памятники комплексности городского планирования, которое существовало в Советском Союзе.

Эти вывески собираются в какую-то работу?

Т. М.: Я не хочу называть их реди-мейдами, присваивать им статус художественных объектов или называть своими работами. Для меня это какая-то практика, которая дополняет то, что я делаю. Как пейзаж является ступенькой, так и эти вывески. В результате собирается комплексное высказывание. В этой выставке мы решили представить информационные группы, из которых что-то рождается. Они являются индексами, возгласами, шепотом истории, который для меня имеет большое значение и действительно служит материалом для моих высказываний.

Вы давно работаете вместе как куратор и художник. Каким образом строится ваше взаимодействие? 

Т. М.: В последнее время со мной тяжело работать, и Лешины дружеские чувства помогают нам сохранить баланс. Наши отношения постоянно перестраиваются, и я без конца удивляюсь тому, что он видит.

А. М.: Есть какой-то объединяющий опыт, который не совсем имеет отношение к распределению ролей и статусов. У меня есть сторонний взгляд на творчество Таус, и он помогает соединять разные пласты и уровни ее работ и выстраивать повествование.

Многие ваши известные работы требуют сложного продакшена. Как организован процесс создания произведения?

Т. М.: Сначала я долго собираю идеи и рассчитываю бюджет, и иногда мне везет. Например, большую часть стоимости производства работы «Канат» (2015) оплатила ярмарка Cosmoscow в рамках их патронажной программы, а последняя работа «Байда» (2017) была профинансирована Газпромбанком и компанией «Арт Финанс». Но так бывает далеко не всегда. Например, с работой «Расул», которая должна была появиться на этой выставке, денежные вопросы пока не разрешились.

Будут ли на выставке новые произведения?

Т. М.: Премьер не будет, но будет много работ, которые не показывали в Москве.

Но это не ретроспектива?

Т. М.: Надеюсь, что в 34 года ретроспективу мне устраивать рановато, потому что слово «ретроспектива» звучит как поздравление с 80-летием. Сразу перед глазами встает трибуна, и с нее — перечисление всех наград. В этой выставке у нас есть идеи, связанные с новым позиционированием существующих работ.

Раз уж мы заговорили о возрасте. Через год вы покинете формальную категорию «молодых художников» — это как-то повлияет на вас?

Т. М.: Это значит, что в следующем году я не смогу подать заявку на грант для молодых художников музея «Гараж», который я один раз получила, и это мне очень помогло. Вообще в большинстве проектов, куда меня приглашают, возраст значения не имеет. Это уже не выставки молодого искусства из России, и определяющими становятся вопросы, связанные даже не с географией, а главным образом с тематикой моих работ.

Вы уже достигли практически всего, о чем может мечтать художник. Есть ли еще какие-то амбиции?

Т. М.: Занять павильон России на Венецианской биеннале! (Смеется.) На самом деле моя главная амбиция сейчас — перестроить свое восприятие, перенести фокус с карьерного роста и его институциональных ступеней на художественную практику. Хочется переориентировать измерение своей карьеры не участием в биеннале, а созданием высказываний, с которыми люди будут чувствовать интеллектуальное и эмоциональное родство. 

Вы стараетесь делать свои работы близкими людям?

Т. М.: В моей системе развития художественных проектов не существует циничного планирования. Скорее, все происходит от невозможности сделать другое высказывание. Это достаточно болезненный процесс. Например, работа «Байда» в Венеции была, по сути, этикеткой с координатами места, где проходит перформанс в водах Адриатического моря. Онлайн можно было посмотреть видеодокументацию, как три человека плывут искать это место, переговариваясь по дороге. Это единственный вариант работы, которую я могла сделать и в контексте Венецианской биеннале, и в контексте историй, из которых она выросла. Это рассказы рыбаков и браконьеров из села Старый Терек, которые описывали, что происходит, когда в шторм переворачивается лодка, как они себя привязывают к ней, чтобы не утонуть и чтобы семья в случае несчастья могла хотя бы найти тело. Меня поразило такое холодное отношение к смерти и ее принятие — как можно сделать фигуративную работу об исчезновении?

Вы продолжаете работать в Дагестане?

Т. М.: К сожалению, мне приходится пока закрыть мою мастерскую там. Сейчас я не знаю, куда пристроить свою библиотеку. Хочется, чтобы ею могли пользоваться, но одновременно и расставаться с ней насовсем жалко. Сейчас я, видимо, большую часть времени буду работать в Москве. Мне приносит удовлетворение преподавательская деятельность. У меня есть студенты-сценографы в ГИТИСе, которым я преподавала на протяжении полугода, потом у нас была выездная практика в Дагестане, где они сделали много разных перформансов. Мы представили их на художественном симпозиуме «Аланика» в РОСИЗО-ГЦСИ во Владикавказе и, возможно, покажем в Москве. Ребята подготовили очень хорошие работы. Например, Гриша Рахмилович двигался от того, что у него не растет борода. Он хотел попросить дагестанских мужчин подарить ему кусочки своей бороды, чтобы собрать из них накладную. Приехав в Дагестан, он не нашел особенно много бородатых мужчин и в итоге просил разрешения отрезать клочки волос у женщин и из них составил разноцветную бороду. Другая студентка, Аня Гребенникова, пыталась понять и симулировать лезгинку — тем пластическим языком, который ей доступен. Ее лезгинка выглядела как балансирование на стеклянной бутылке и разрывание бумаги и тканей — жесты, очень похожие на мужскую партию танца. Этот перформанс мы показали на свадьбе в Дагестане благодаря моему другу Калебу и добрым молодоженам.

И его нормально приняли?

Т. М.: Нормально, но я волновалась больше, чем когда снимала свои работы. Опыт, конечно, был очень интенсивный и разный. Так много, как за эти восемь дней практики, я не общалась с дагестанской полицией за всю свою жизнь.