Грейсон Перри: «Не могу удержаться, чтобы не пошутить»

В начале апреля 2012 года один из самых известных британских художников, лауреат Премии Тернера Грейсон Перри навестил Петербург, чтобы обсудить возможность выставки в Государственном Эрмитаже. После ошеломляющего успеха его недавнего шоу в Британском музее «Грейсон Перри: гробница неизвестного ремесленника» стало ясно, что этот эксцентрик, любящий переодеваться в женщину и сохранивший с трудного детства в неблагополучной семье привязанность к плюшевым медведям, — блестящий и остроумный проводник по миру классического музея, истории мировой культуры и цивилизаций. Особенно для тех, кто в музеях обычно скучает. Художник провел больше года, отбирая экспонаты из собрания Британского музея, которые вызвали его интерес, а затем под их влиянием  подобрал и собственные работы, снабдив их комментариями. В интервью он поведал о том, почему, будучи знаменитостью, он так уважает неизвестных ремесленников.

Почему вы занимаетесь керамикой, а теперь еще и гобеленами, а не тем, что обычно принято считать изобразительным искусством?

Когда я окончил колледж, мой друг собирался в класс керамики, и я тоже пошел с ним, чтобы припасть к традициям. Я сам делал горшки и глазурь и обжигал их. Художники должны оставлять свои отпечатки на работе, поскольку, если вы отдаете работу в производство, ремесленники могут сделать ее превосходно, но тогда вы уже не увидите индивидуального почерка художника. Если работаешь с материалом сам и что-то идет не так, то часто ты говоришь себе: «А мне это нравится», и тогда эта ошибка становится особым знаком. Вам никогда не стать Эль Греко или кем-то с яркой индивидуальностью, не прочувствовав такую обратную связь.

Мне нравится, что мое творчество превращается в ценные объекты, я люблю драгоценности. В искусстве многие щеголяют одноразовым качеством, особенно в немецком искусстве. Но лучше входить в опасное море изобразительного искусства с такими вот мастеровитыми работами.

Еще одна необычная сторона ваших произведений: они содержат много информации, повествование, часто письменно изложенное.

О, содержание необходимо! Я думаю, что уклоняться от содержания просто малодушно. Недавно я был в жюри, и многие из 700 работ оказались настолько хиленькими полуабстрактными картинами, это просто невообразимо! Такое впечатление, будто они хотели создать искусство, но при этом им нечего сказать. Я терпеть не могу такие бесцельные, как бы потусторонние вещи под Ротко: «О, это все о духовном». К черту! А почему не о мачехе или о бедности и войне?

И о чем ваши работы?

О том, что интересует меня всю жизнь: о религии, сексуальных предпочтениях, школе, ощущениях, народном искусстве — о таких вот вещах.

А почему народное искусство?

Меня задевает все творческое за пределами традиционного изобразительного искусства. Оно очень высокомерно, и ему кажется, что оно владеет монополией на рафинированную визуальную культуру, но на самом деле есть много искусства и вне этого. Еще я люблю аутсайдерское искусство.

Значит, вам нравится такой автор, который не говорит о себе: «Я художник»?

Одной из определяющих характеристик традиционного художника является самосознание; вы осознаете скрытый смысл того, что делаете. Это неотъемлемая черта «белого куба». Вот почему так много художников пропадают втуне с подобными тривиальными работами — из-за таких отражений в белом кубе. Но если вы изымаете их из белого куба, они превращаются в барахло. Я люблю такое искусство, когда художник обходится без всякого самосознания.

Ваше искусство часто остроумно, а художники ведь редко бывают смешными.

Я просто проецирую самого себя. Я не могу удержаться от желания шутить. Художники, которые мне нравятся, например Брейгель, допускают шутки в своих работах. Мне кажется, это способ отражения человеческой жизни. Еще я думаю, что англичане не любят слишком серьезных, — значит, нужно дать некий сигнал своему племени.

Когда вы стали появляться как Клер, это было смелостью или эксгибиционизмом?

Она появилась спонтанно, отталкиваясь от моей сексуальности, когда мне было около 13 лет. Сначала мне просто хотелось выглядеть женщиной. А потом наступил поворотный момент, мне было уже 40. Я проходил терапию и пересматривал свою жизнь, и тогда подумал о ношении одежды, которая представляет предельную женственность. И с тех пор я стал потакать своим фантазиям. К этому возрасту у меня уже были средства на это.

Но сегодня люди привыкли к этому. Я видела вас на необычном обеде в Британском музее: все были наряжены, кругом сидели послы и министры. И только иностранцы восклицали: «Что это?», на что британцы им спокойно отвечали: «О, это Грейсон».

Да, это прекрасный пример того, как общество приняло меня в свои объятья, но сначала мой наряд вызывал некоторый трепет. Вот раньше, когда я так одевался и выходил на улицу, люди говорили: «Что это за жуткий малый?» Зато теперь я — «Грейсон Перри», а это значит, что меня допекают вниманием.

А эта терапия, была ли она частью вашего творческого становления?

Она стала мощнейшим импульсом для моего искусства последних 15 лет. Она дала мне ясность. Я всегда описываю это так: похоже, будто кто-то прибрал в моей мастерской, я могу легко все найти и больше не шарю рукой в темноте.

Вас не беспокоит тот факт, что теперь вы «Грейсон Перри» и люди твердо знают, чего ждут от вас? Вам не кажется, что это покушение на ваше творческое «я»?

Часть существования успешного художника — это отношение к успеху. Такое внимание становится проблемой. И тем не менее теперь у меня есть внутренний амфитеатр с людьми, которым интересно, кто я. В то же время меня «коснулся Мидас», поэтому благотворительные общества пишут мне письма с просьбами об аукционах.

Мир современного искусства стал напоминать волшебную машину, о которой люди всегда мечтали: вы крутите ручку, и из нее вылетают монетки.

Как современный художник я очень хорошо понимаю это.

Вы обессмертили куратора Британского музея Яна Йеркинса, изобразив его на вазе. Он был вашим гидом по собранию музея в течение двух с половиной лет, когда вы подбирали  объекты для «Гробницы неизвестного ремесленника». Его область — классическая скульптура, и он говорит, что не смог пробудить ваш интерес к ней.

Потому что это клише. Это похоже на экспозицию Леонардо [в Национальной галерее], куда я не могу заставить себя пойти и посмотреть цветистые портреты руки этого знаменитого парня. Я думаю, в мире достаточно великого искусства, чтобы не ходить в эти затоптанные места снова и снова. Я не могу смотреть на классическую скульптуру, не увидев все дурные связи с ней, распространившиеся на века. Это, правда, так узнаваемо!

Заслуженный коллекционер Чарльз Саатчи не так давно сказал, что миром искусства управляют грубые люди, которых интересуют только деньги. Как вы думаете, он прав или просто стареет?

Я действительно года три назад стал опасаться, что доллары хеджевого фонда и олигархов станут главной мерой качества. Они склоняются к мишурному, гламурному искусству. Единственное, что сохраняет мир искусства интересным и живым, — это его глубокие академические корни, художественные колледжи и, конечно, сами художники. Мне кажется, он немного сноб, поскольку пребывает в этом мире много лет. Но если бы эти олигархи пробыли в этом мире так же долго, как он, они стали бы такими же рафинированными и ворчливыми.