Дмитрий Разумов: «Мне близка идея искусства как целого и неделимого»

В этом году основанный вами в Суздале МИРА центр объявлен «институцией года» на ярмарке Cosmoscow. Что будете показывать на своем стенде?

Это было очень неожиданно для нас, при­знаюсь. Но очень приятно. Мы попытаем­ся презентовать строящийся МИРА музей в Суздале (его открытие запланировано на апрель 2026 года - прим. ред.) и какие­-то «хайлайты» нашей коллекции.

Вы заявляете о себе как о сообществе. Кто входит в это сообщество? На каких принципах оно существует?

Без сообщества не было бы нашей институции. И то, что мы за достаточно короткий период, шесть-семь лет, так размахнулись: открыли несколько площадок, занимаемся и экспозиционной деятельностью, и перформативной, у нас и музыка, и театр, и так много коллабораций с дружескими культурными институциями, — все это силой одного человека или даже одной команды было бы сделать невозможно. МИРА выросла из талантов, энергии и инициатив большого количества людей: музыкантов, композиторов, актеров, режиссеров, художников, исследователей, кураторов. Людей, которые почувствовали магию места и которым было интересно друг с другом и с нами.

В Суздале есть свое сообщество неравнодушных старых и новых жителей, единомышленников и друзей, сделавших этот город своим домом или просто регулярно наведывающихся сюда. Это прекрасная среда, которая с нами взаимодействует, а мы — с ней. Эти человеческие нити постоянно множатся и уже связывают нас не только с Владимиром и Москвой, но и с Питером, Ивановом, Нижним Новгородом.

Ну конечно, это и команда МИРА центра и МИРА музея с директором Женей Казарновской, моим другом, партнером и локомотивом нашего института, и другими чудесными ребятами. Мы бы никогда не потянули тот объем, глубину, размах, если бы не были окружены классными людьми.

В давнем интервью вы говорили, что планируете открыть в Суздале и окрестностях девять объектов. Сейчас открыты пять точек: это сам МИРА центр, площадки «Ларец» и «Коллайдер», реконструированная Заполицкая ГЭС («ГЭС на Нерли»), арт-резиденция в Кидекше. А что с другими объектами?

Это сложная арифметика. Когда мы открывали МИРА центр, мы рассказывали про то, что собираемся сделать. Но тогда «Коллайдера» не было даже в планах, как и павильона «Аквариум», который мы недавно открыли. Это сарай, стены которого открываются и становятся стеклянными, как витрины. Внутри есть поворотный круг, это место для скульптуры, инсталляции.

МИРА музей и музей «Гастева, 1», посвященный фигуре Алексея Гастева и его идеям, — это два самых значимых для нас объекта. Первый в высокой степени готовности. Он находится на высоком берегу Каменки с видом на реку и монастыри. Архитекторы — Оля Трейвас и ее бюро. Строился он не с нуля. Это реконструкция гостиницы, довольно серьезная. Одного железобетонного мусора мы вывезли 3 тыс. т. Думаю, достроимся до конца года. Может быть, сделаем что-то промежуточно-предварительное, а экспозицию откроем весной. Есть еще какие-то строительные планы, но кажется, что дело не в их количестве.

Расскажите про Алексея Гастева. Чем для вас ценна фигура этого авангардного мыслителя? Почему так важно сделать его музей?

Как и практически со всем в нашей деятельности, это сцепление случайных обстоятельств. Так получилось, что я купил суздальский дом на улице Гастева. В 2019 году случилась выставка «Гастев. Как надо работать» куратора Саши Селивановой в Центре авангарда на Шаболовке. Я туда не попал, но мои друзья-суздальцы взахлеб о ней рассказывали. Так я узнал, что Гастев, чьим именем названа моя улица, — это яркая авангардная фигура, родившаяся и выросшая в Суздале. Начал читать его стихи и что-то о нем.

В это время мы думаем о запуске культурного центра. Приходит идея: а почему бы не открыть его этой выставкой? Встречаемся с Сашей Селивановой и понимаем, что разносторонняя личность Гастева и его фантастические идеи насколько интересны, настолько же и не изучены, и что дело временной выставкой не ограничится — надо делать музей. Саша с командой разработала концепцию, вместе с архитектором Николаем Лызловым они спроектировали здание, нашли массу всего подходящего и интересного в нашей коллекции и спровоцировали нас на новые поиски всего, что связано с Гастевым, научной организацией труда, ЦИТом (Центральный институт труда, основан Гастевым в 1921 году. — TANR), лигой «Время» (добровольное общество за экономию времени. — TANR) и прочим.

Была длинная история с разрешениями. Это зона памятника — а тут новое, довольно крупное по суздальским меркам, строительство. Короче, масса всяких ограничений и сложностей. Мы изрядно помучились с ними, но в прошлом году получили разрешение, а в этом году начали стройку.

Поговорим о МИРА коллекции. Что вы считаете наиболее ценным в 40 тыс. предметов, из которых она состоит? По какому принципу она собиралась?

Коллекция очень разнообразная и имеет почти 30 лет истории, у нее были очень разные периоды. Иногда она мне представляется кашей-малашей, а иногда кажется, что она имеет все-таки свое ядро, зерно, логику, что-то, что ее объединяет. Мне близка идея искусства как целого и неделимого. Человеческий, искусствоведческий, ум пытается все систематизировать, поделить на направления, темы, но кажется, что временная, национальная, жанровая привязка — это все в каком-то смысле условности. Как говорит наш художественный руководитель Сергей Фофанов, для меня нет классического или современного искусства, а есть искусство. Примерно так же сложно мне будет выделить наиболее ценные предметы: они часть большего целого.

40 тыс. предметов — это в основном тиражная графика и очень мелкие вещи. Журналы, книги, сигаретные пачки и конфетные обертки, плакаты — они создают большую массу. Но и более фундаментальных вещей у нас, конечно, тоже хватает.

Что было у вас первым приобретением? Или знаковым для вас?

Первые приобретения были сделаны мною в детстве, вместе с мамой на Старом Арбате, когда там появились художники. Это было настолько непохоже на то, что было в музеях! В условиях не то чтобы шикарной жизни — деньги были счетными, всегда последними — мама довольно безалаберно тратила семейный ресурс на этот наш совместный увлекательный процесс — что-то покупать и вешать на стены. Мама была восторженная, очень эмоциональная. Отсюда, наверное, и у меня эта страсть.

Первой вещью, купленной мною-мною и которую можно было бы назвать коллекционной, был очень симпатичный автопортрет Анатолия Зверева, нарисованный карандашом. Весь монохромный, черно-белый, и лишь глаза выразительно подчеркнуты цветом. Так начался мой нонконформистский период.

Потом я стал покупать что-то более фундаментальное, 1930–1940-х годов. Поздний натюрморт Осмеркина. Или поздний эскиз Кончаловского. Парижские Малявин, Редько и Серебрякова. Судейкин и Григорьев. Главным увлечением стал портрет. Из этих периодов я свалился в рубеж веков — появились Врубель, Борисов-Мусатов, Сомов. Одновременно академический и салонный портрет XIX века с Маковским и Харламовым. Иногда залетало что-то из шедевров XVIII века вроде Рокотова и Аргунова.

Даже так? Интересно. Это все часть коллекции или вы избавились от них?

От чего-то избавился. Были пейзажи и большие имена — Поленов, Саврасов. Очень хорошие произведения, но душу почему-то не грели. Я подчищал это в последние годы. Но вся портретная коллекция осталась. Думаю, что она получит репрезентацию в музее.

Потом было долгое увлечение ультрасовременным искусством. Я покупал и западное, и российское искусство. Молодых художников в основном.

Вы по галереям ходили или у вас были свои советчики?

Было довольно хаотичное движение. Были ярмарки Art Basel, было несколько галерей — в Москве, Париже, Нью-Йорке и других местах. В первые годы увлечения современным много общался с Димой Ханкиным (сооснователь галереи «Триумф». — TANR) — мы знакомы с детства — и наблюдал с большой симпатией его эволюцию в этой сфере. Соответственно, «Триумф» и его художники в коллекции представлены. Что-то покупал непосредственно у художников. Не могу сказать, что у меня был какой-то план. Я очень эмоциональный, интуитивный покупатель. У меня бывают периоды сумасшествия, когда я начинаю, извиняюсь за выражение, грести, а потом наступают длинные периоды спокойствия.

Очень важными для меня стали знакомство с Андреем Бартеневым и наша совместная работа — на протяжении почти шести лет — по идеологии коллекции для музея, поиск, отбор и покупка искусства, выставки и эксперименты в Суздале. У многих людей, поверхностно знающих Андрея, сложился такой стереотип, что он прекрасный художник, перформансист — и всё. Насчет художника — все правда! Но кроме этого он удивительно эрудированный и тонкий исследователь, потрясающий фантазер и серийный придумщик, человек, который прирожден быть куратором, ментором, педагогом, организатором процесса взращивания талантов и создания искусства. Благодаря ему в коллекции появились неординарные, яркие, оптимистичные работы молодых русских художников — его протеже и не только, современные испанцы, ткани и ковры, фотографии. Это он склонил меня пойти в модернизм и тиражную графику начала прошлого века и дать современному искусству некий более широкий контекст. Андрей не просто советовал или влиял — он формировал коллекцию и закладывал основы будущего музея.

Теперь у вас новый художественный руководитель?

Да, недавно художественным руководителем МИРА музея стал Сергей Фофанов. Он будет курировать также всю выставочную деятельность наших других площадок: «Ларца», «Коллайдера», «Аквариума» и МИРА центра. Мы познакомились относительно недавно, но есть ощущение, что работаем вместе уже очень давно — настолько идеологически, ценностно мы оказались близки.

Может быть, вы назовете несколько имен современных художников, которые вам кажутся важными в МИРА коллекции?

Я понимаю, что речь идет о русских художниках — наших современниках. Мне сложно, потому что я точно кого-то забуду — кого-то обижу. Катя Щеглова — моя любимая портретистка. Саша Фролова, Леша Куклин, Костя Горелов, Вова Перкин и его коллектив «Наша Утопия», Николай Кошкош — это всё художники, в разное время работавшие с Андреем Бартеневым. Мне очень нравятся Ира Затуловская, Виктор Гоппе, Егор Остров, Степан Краснов, Сергей Табунов, Костя Чирков. Все художники, представленные в коллекции, нам важны. Моя самая первая идея музея была в том, чтобы создать пространство — не галерейное, а именно музейное — для художников — наших современников, куда ты можешь прийти и посмотреть на их работы в любой день. Думаю, есть ли такое в России, но вспомнить не могу.

У вас будет постоянная экспозиция?

У нас будет постоянная структура экспозиции, в рамках которой все время будет что-то меняться.

А какие частные музеи вам кажутся интересными? На что-то вы ориентируетесь, когда думаете о МИРА музее? Какая модель музея вам близка?

Есть музеи и институты (и здесь, и там), которые мне очень нравятся, практики которых нам близки. При этом кажется, что ни на какой из них в отдельности мы не ориентируемся. У нас все-таки свой путь, ведь как много личных и внешних уникальных обстоятельств совпало, сцепилось, чтобы привести меня и МИРУ в Суздаль и в ту точку, в которой мы находимся!

А какие еще у вас есть проекты?

У нас есть несколько важных проектов на стыке искусства и гостеприимства, которые мы делаем с Настей Ефимовой и Артуром Макаровым, командой «Рихтера». Например, невероятно эстетский «Львиный хлеб» — советский коровник, реконструированный и превращающийся в плодово-овощную и цветочную ферму регенеративного типа. Название происходит от сборника крестьянского поэта Николая Клюева, который Настя обнаружила в нашей коллекции.

Вот вы электростанцию реконструировали. Это же не очень интересное сооружение с точки зрения архитектуры. Теперь коровник. Может быть, стоило той же Трейвас или другому архитектору заказать новый проект?

Коровник — это потрясающее промышленное сооружение: 100 м длины, пустое внутри, только ритм внутренних колонн. Когда я его обнаружил на краю села Кидекша, была немедленная ассоциация с Хэмп­тонсом. Там есть музей, построенный знаменитым швейцарским бюро по образу и подобию местного сарая. Увидев коровник, подумал: это же Herzog & de Meuron! Ничем не хуже, но только под Суздалем. ГЭС на Нерли тоже не повторить: очень правильные пропорции; высокие окна, как картины; огромное сооружение стоит прямо на воде. Поэтому не соглашусь: оба здания очень красивые. И в их случае очень хорошо работает сочетание дионисийского и аполлонического. Эти поля бескрайние, река, небо, закаты. И что-то сооруженное человеком, что не портит природу, а наоборот — открывает на нее какой-то другой вид, угол, перспективу.

Вы с таким восторгом об этой природе говорите.

Все привыкли восхищаться Тосканой или Провансом. Я тоже их очень люблю. И к сожалению, пока приходится использовать это сравнение, чтобы донести эмоцию. Но я правда фанат ополья. Возделанных полей, диких лугов, неба на 360 градусов. Очень красивого неба. Облаков разных форм и оттенков. Это вполне себе уникальное место. И в России, и в мире, как кажется.