Михаил Пиотровский: эмоциональная апология востоковедения

Директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский уже давно достиг статуса, в котором ему никому ничего доказывать не надо. Но вот выходит его новая книга, и она, даже если судить по названию — «Я — арабист», программная.

На фронтиспис помещена фотография: ярко-синее небо, залитые солнцем руины — колоннада и фрагмент арки. Тем читателям, кому за 40, достаточно беглого взгляда, чтобы из глубин детских воспоминаний всплыл образ: 5-й класс, обложка учебника «История Древнего мира». Действительно, это то же место, но время другое. В старом учебнике монументальная арка Пальмиры в прекрасной сохранности, отреставрированная, а здесь — то, что от нее осталось после разрушительных военных действий десятилетней давности.

Рифма «Санкт-Петер­бург — Северная Пальмира» лежит на поверхности, и Пиотровский в соответствующей главе книги, конечно, не проходит мимо. Но идет дальше, напоминая о том, как европейцы проводили параллель между Екатериной II и царицей Пальмиры Зенобией, и мимоходом рассказывая, что когда-то написал статью о Зенобии как героине арабских преданий. А потом переходит к влиянию архитектуры Пальмиры на великого зодчего Карла Росси и родству арки Главного штаба с арками Пальмиры (в скобках упоминая, как в 2020 году это родство стало темой выставок, которые Эрмитаж проводил в Петербурге и Дамаске). И продолжает рассказом о взаимозависимости археологии, музейной реставрации и политики на примере послевоенной судьбы Пальмиры — тут уже звучат другие имена: Башар Асад, Валерий Гергиев… В этой же главе — повествование о символизме колонн в Коране, а еще воспоминание о том, как в начале 1970-х автор выменял «у старика, торговавшего в Пенджикенте птицами и, возможно, анашой», рукопись XIX века, оказавшуюся фрагментом комментария аз-Замахшари к Корану.

И так на каждой странице. Но, несмотря на плотность имен, фактов, наблюдений, книга написана простым языком и по-настоящему занимательна. (А еще она очень красочная: на 200 страницах — 175 полноцветных иллюстраций.) Шесть из восьми глав названы в честь мест, куда Пиотровского заносили судьба и научная карьера. «Пальмира» — это пятая глава. Первая носит название «Кармир-Блур», и в самом ее начале звучит признание: «На самом деле я захотел стать историком-востоковедом, очарованный волшебным местом около Еревана, называемым Кармир-Блур (Красный холм)». Именно там работала археологическая экспедиция Академии наук Армянской ССР и Государственного Эрмитажа, которую с 1939 по 1971 год возглавлял отец автора, Борис Пиотровский. Главы «Хадрамаут», «Пенджикент», «Каир, Багдад и Иерусалим» — это всё этапы становления Пиотровского-сына как востоковеда.

Автор оговаривается: его новая книга не автобиография, — и сам тут же определяет ее жанр как «размышления вокруг линии жизни». Точнее, двух линий — академической научной и музейно-общественной. Пиотровский часто повторяет: директором большого универсального музея обязательно должен быть ученый. И вот на 34-м году службы во главе Эрмитажа Михаил Борисович, похоже, решил напомнить, что карьере музейного топ-менеджера предшествовала успешная и богатая событиями карьера в науке.

В целом перед нами эмоционально изложенная апология востоковедения. (Кстати, по прочтении книги кажется, что более общее название «Я — востоковед» подошло бы ей больше, но это частное мнение.) История и современное состояние востоковедения как научной дисциплины для Пиотровского хорошо отрефлексированная тема, опирающаяся на множество случаев из жизни, и все они здесь, на страницах. Востоковедение, пишет автор, это «наука об изучении „иных“ культур, о применении двойной оптики, своей и чужой», а всякий востоковед — переводчик чужой культуры в понятия своей. Причем нередко переводчик в буквальном смысле. Пиотровский неоднократно рассказывает о том, как в разные годы переводил первым лицам, а в 1960-х, работая в Северо-Кавказской археологической экспедиции, получал предложения задержаться в Чечне и «зарабатывать огромные деньги знанием арабского», читая молитвы на похоронах.

Темы «двойной оптики», диалога и конфликта занимают Пиотровского в контексте политических событий в России и в мире, которые то и дело врываются в повествование. Заключительная глава книги — это злободневные размышления директора крупнейшего мирового музея о продолжении «большой игры», о деколонизации и культурных войнах.

В целом с авторским определением — «размышления вокруг линии жизни» — трудно не согласиться. Книгу, в которой на соседних страницах зарифмованы Заха Хадид, 11 сентября, гаремы Энгра и «Арабская кофейня» Матисса, мог написать только один человек во всей вселенной — арабист Михаил Пиотровский. И этим она интересна.