Флора Юхнович: «Сейчас у меня настоящий роман с Франсуа Буше»

Крупномасштабные, экспрессивные полотна — за последнее десятилетие они стали узнаваемым стилем британской художницы Флоры Юхнович. Ее работы бьют аукционные рекорды, уходя с молотка за миллионы фунтов. Последний установлен на Sotheby’s в 2022 году — £2,7 млн. Впрочем, художница не любит говорить о своем успехе на арт-рынке, подчеркивая: «Процесс творчества намного интереснее».

Юхнович недавно перебралась из Лондона в Нью-Йорк. Этот переезд был давней мечтой художницы: по ее словам, Большое яблоко она всегда считала своим вторым домом. Может, потому что ее детство пришлось на 1990-е, когда все подростки смотрели телевизор, а Нью-Йорк был главным местом действия сериалов и фильмов. Воплотить мечту в реальность помогли сразу две выставки, которые открываются у нее в Америке: сделанная по заказу музея «Коллекция Фрика» в Нью‑Йорке и персональная экспозиция в галерее Hauser & Wirth в Лос-Анджелесе.

В ваших работах вместе с отсылками к основным художественным стилям и традициям присутствуют и цифровые элементы: например, часто создается эффект пикселизации или замыленности картинки. Как появился такой подход?

Я хочу создать связь между современностью и прошлым. Отсылки к истории искусства интересны мне потому, что напоминают о чем-то современном. Ведь большую часть современных образов я вижу на экране телефона — и так теперь мы все воспринимаем мир. Идея того, что реклама в соцсетях может отсылать к работам Франсуа Буше, меня буквально завораживает.

Думаю, с шедеврами мирового искусства все знакомы скорее по фотографиям, чем благодаря походам в музей. А значит, мы воспринимаем их главным образом через экран с подсветкой. И я задумалась о том фильтре, который это накладывает на мир. Я пишу картины, вооружившись планшетом и смартфоном, где создаю небольшие цифровые коллажи. Я всегда любила телевизионные документалки, когда камера медленно движется по картине. Вечером перед сном я рассматриваю свои работы на телефоне — просто приближаю их и залипаю.

Этот зум-эффект очень заметен в ваших работах: мелкие детали написаны крупно, и наоборот.

Именно. Мне нравится идея дестабилизации масштаба в живописи: сначала создается ощущение перспективы, но потом она словно рассыпается. Я стараюсь, чтобы в моих работах все это сочеталось с элементами коллажа, но знаю, что не совсем получается. И именно эта «несовсемность» делает их немного цифровыми, немного странными.

Перед началом работы вы создаете мудборд, что, думаю, придает вашей живописи этот коллажный эффект.

Да, и я всегда так работала. Помню, еще подростком клеила какие-то вырезки на стену и анализировала, что чувствую, когда их разглядываю. Что касается моего творчества, то это как метод свободных ассоциаций: я собираю множество изображений, а потом отбираю из них самые интересные. Меня поражает, как два разных изображения из совершенно разных эпох или источников могут вдруг образовать связь, которая кажется очень осязаемой, словно между ними было некое промежуточное звено.

Мудборды задают мне вопросы, на которые могут попытаться ответить мои картины. Всегда ищу то, что могло бы подсказать мне следующий шаг в живописи или следующий лейтмотив либо фрагмент. Постоянно что-то высматриваю — мой фотоальбом совершенно хаотичен.

Раньше в интервью вы говорили, что зацикливаетесь на отдельных художниках и на их творческом методе. Создавая новые произведения для выставок в лондонском Собрании Уоллеса и нью-йоркской Коллекции Фрика, пережили ли вы одержимость работами Буше?

Моя одержимость Буше длится уже давно, но сейчас у меня появилась возможность серьезно погрузиться в его творчество — и у меня с ним настоящий роман. Чем больше узнаю о нем, тем интереснее он мне кажется. Жаль только, что его не все так любят, как я. А на самом деле его живопись по-настоящему глубока и рефлексивна, хотя многие часто называют ее сугубо декоративной и пустой. Но я думаю, что на самом деле она, скорее, именно о декоративности, вокруг декоративности.

Можете рассказать, что вы придумали для Коллекции Фрика?

Настенные росписи, оммаж знаменитым «Временам года» (1775) Буше. Я работала над ними последние полгода в своей мастерской. Мои работы разместят в Кабинетной галерее так, что они полностью покроют стены, дверные проемы прорежут прямо в них. По краю росписей проложена декоративная парчовая кайма, чтобы все вписать в оригинальный стиль интерьеров. Каждое время года написано по-своему, но изображения построены по общей линии горизонта, масштаб постоянен. Надеюсь, получится панорамный вид.

Как выглядел ваш мудборд для этой работы?

«Времена года» Буше изначально были наддверными панелями, встроенными в архитектуру, так что я задумалась о том, что смотришь на них снизу вверх, проходя через двери. Словно переходишь в совершенно другой мир. Тогда я обратилась к мотиву портала в фантастические миры — к таким знаменитым историям, как «Лев, колдунья и платяной шкаф» (1950) (первая книга «Хроник Нарнии» Клайва Стейплза Льюиса. — TANR) и «Алиса в Стране чудес» (1865), а также «Желтые обои» (1892) (новелла американской писательницы Шарлотты Перкинc Гилман. — TANR), откуда позаимствовала идею о том, что обои могут «вторгаться» в пространство. Я решила сделать такие «обои» для Коллекции Фрика и порассуждать о феномене оптической иллюзии — создать нечто настолько всеобъемлющее, что даже могло бы вызвать приступ клаустрофобии.

Я начала изучать панорамные обои, на­ткнулась на французских производителей обоев Zuber & Cie и De Gournay. Рассматривала викторианские картины с феями, чертями и гоблинами, чтобы внести больше фантазии и эскапизма. Есть в моей работе, конечно, множество пасторальных мотивов, вдохновленных творчеством Буше. Надеюсь, получится какофония из самых разных идей — такая насыщенная, что ее будет сложно сразу воспринять.

С вашей любовью к рококо, а теперь и к дизайнерским обоям — видите ли вы себя в декоративно-прикладном искусстве?

Да. Думаю, да. Работа над проектом для Коллекции Фрика заставила меня задуматься о средах и о том, как создать более иммерсивное пространство для созерцания картин, как полотна могли бы перекликаться с другими частями зала: скульп­турными элементами, скамьями, настенными фресками и так далее.

Вы пробовали себя в других жанрах искусства, ремеслах?

Нет, но хотелось бы. В последнее время я увлеклась алмазной мозаикой. Это когда приклеиваешь крошечные стразы на картинки. Заказала исторические картины, чтобы сделать их ослепительными.

Другая серия, над которой вы работали в этом году, — для выставки в галерее Hauser & Wirth в Лос-Анджелесе. Чего ожидать там?

Будет восемь-десять крупномасштабных полотен. Пространство огромное — есть где оторваться. Идея выставки навеяна феноменом думскроллинга, нашего падения в цифровой хаос. Он окружает нас со всех сторон, ежедневно бомбардируя образами и информацией, и это вызывает ощущение, что нужно за всем успевать, чтобы угнаться, потому что все стремительно меняется. Это навело меня на мысль о древнеримских вакханалиях, поэтому я углубилась в изучение архитектуры и искусства времен упадка Римской империи, а также в изучение французской академической живописи, образов Голливуда и рекламы.

Странное сейчас в Америке время, да?

Да, есть такое. Я на машине проехала через Миссисипи и Луизиану, потом остановилась во Флориде — и везде все так по-разному. Это было странно: я не ощущала, что путешествую по одной стране. Едешь два часа из Нью-Йорка — и ты в горах, там дикая природа. Едешь два часа из Лондона — и ты в Суррее...

Как вам Нью-Йорк?

Обожаю: столько энергии, столько всего происходит! А в моей мастерской очень тихо, так что у меня полный набор: в студии медитативная тишина, за ее стенами — безумный вайб Нью-Йорка. Я здесь почти год, но он пролетел незаметно.

Этот год в Нью-Йорке как-то повлиял на ваше творчество?

Трудно сказать. Вначале я хотела сделать большой рывок, создавать совершенно другие работы, но вдруг почувствовала себя не у дел — и словно ничего вокруг не узнавала: ни дом, ни мастерскую. Мне кажется, по крайней мере первые работы стали для меня своего рода убежищем, в них я смогла ухватиться за нить прежней жизни. Наверное, потребуется время, чтобы понять, как этот год изменил меня и мое творчество. Думаю, мои работы стали чуть более непосредственными, в них появилась нота нью-йоркской дерзости.