Памятник научным ошибкам? «Русский эксперимент» наконец перевели

Рано или поздно это должно было случиться: издательство V–A–C Press выпустило перевод книги Камиллы Грей «Русский эксперимент в искусстве. 1863–1922». Когда первопроходческий труд 26-летней британской исследовательницы увидел свет в 1962 году, о его публикации в СССР не могло быть и речи. Взгляд на передвижников как на бунтарей, открывших дорогу опальному модернизму и авангарду, был невозможен в стране победившего соцреализма.

Первое англоязычное издание — солидное, в твердом переплете, с супер­обложкой — говорило одним своим видом: это сенсация, веха в искусствознании. Книжка, вышедшая теперь в России, демонстративно иная: небольшая, легкая, с тонкими глянцевыми, будто журнальными страницами, а на обложке — картина Валентина Серова, искаженная в духе «глитч-арта». Эти нюансы дизайна вкупе с отсутствием именного указателя (обширным научно-справочным аппаратом пренебрегли намеренно) тоже красноречивы: книга предлагается читателю отнюдь не как авторитетный источник информации. Но как что?

Перевод «Русского эксперимента» должен был выйти еще в начале 1990-х, но не срослось. Ныне он утрачен. Сохранилось лишь предисловие выдающегося искусствоведа Дмитрия Сарабьянова, в котором он вопрошает: «Имеет ли смысл сегодня издание книги тридцатилетней давности?» С тех пор прошло еще 30 лет. И в новом предисловии (здесь опубликованы оба) специалист по русскому авангарду Татьяна Горячева задается тем же вопросом. Ответ они дают тоже один: хотя изучение русского искусства шагнуло далеко вперед, текст Грей, нашпигованный устаревшими сведениями и неактуальными трактовками, является важным «па­мятником искусствоведческой мысли».

Однако, открывая памятники, обычно не говорят: «Это был выдающийся человек, но…» Конечно, научный редактор должен выявить неточности и заблуждения — и указать на них. Предисловие дает понять, что дело не в небрежности Грей, а в объективных причинах: интересующие ее произведения и архивные материалы были скрыты в запасниках и спецфондах; попасть туда было непросто, делать конспекты приходилось в спешке; фундаментальных трудов, на которые можно было бы опереться, не существовало. Сказалась и неопытность Грей, которая, хотя и родилась в семье медиевистки и специалиста по искусству Востока, высшего образования не имела (тем больше восхищения вызывает предпринятое ею дело).

Судя по примечаниям, чаще всего она ошибалась в датах, ведь ей приходилось полагаться на память своих собеседников: пожилых Давида Бурлюка, Наталии Гончаровой, Михаила Ларионова и других. Не забудем и о художниках, датировавших произведения задним числом (так, иные «досупрематические» работы Казимира Малевича оказались «постсупрематическими», что было доказано позже).

Учитывая бесчисленные трудности, сопровождавшие добывание и верификацию данных, акцент на осечках Грей кажется избыточным. Чего стоят плео­настически едкие формулировки некоторых исправлений, начинающиеся словами: «Здесь автор ошибается», — будто это непонятно и так! Да и кто знает, возможно, при переизданиях Камилле Грей хватило бы энтузиазма вносить правки самой, если бы не безвременная смерть — ей было всего 35 лет.

В 1960–1970-х годах, как пишет Татьяна Горячева, англоязычный оригинал книги добывали «правдами и неправдами»: покупали из-под полы, выменивали. Некоторым посчастливилось полистать кустарный экземпляр машинописного перевода в гостях у коллекционера Игоря Липкова. Те, кто охотился за книгой тогда, воспримут сегодняшнее издание как приятный ностальгический артефакт.

Но стоило ли отказываться от идеи актуализировать труд Камиллы Грей — а в предисловии об этом говорится прямо — для куда более широкого круга читателей, пусть даже это потребовало бы объемных комментариев? Поставить галочку, выпустив книгу на русском, было важно (учитывая и то, какую роль она сыграла в утверждении термина «русский авангард»). Но, откалибровав «Русский эксперимент» в соответствии с актуальными знаниями о предмете, можно было бы дать ему новую жизнь. А читатель получил бы текст, в ценности и своевременности которого ему не пришлось бы усомниться.