Личностный рост Бориса Иофана в условиях коллективизма

Среди творцов сталинской эпохи фигура Бориса Иофана (1891–1976) едва ли не самая эмблематическая: он автор Дома на набережной, павильонов СССР на двух Всемирных выставках и финального проекта Дворца Советов — правда, не реализованного. Некоторое время назад архитектор Сергей Чобан купил архив Иофана у его потомков и обратился к известному историку архитектуры, доктору наук, заведующему кафедрой истории искусства МГУ Владимиру Седову с предложением написать комментарии к чертежам, рисункам и документам. Текст в результате получился более расширенным, нежели просто комментарий. Перед нами новая биография архитектора, вторая в своем роде. Первое жизнеописание Иофана выпустил в 1978 году его секретарь (вместе они работали 40 лет!) Исаак Эйгель.

В одной из глав новой книги ее автор пишет о том, что изучение архитектурных объектов иногда заслоняется анекдотами и вот лично он постарается этого избежать. Цель и смысл его труда «заключается… в иконографическом и стилевом анализе». Наверняка профессионалы, у которых каждый архитектурный термин или описание композиции тут же рождает мысленный 3D-образ, получат от повествования радость («Полосы этих эркеров в три этажа высотой зажаты между эркерами, пара которых в середине здания образует пилоны по сторонам тройной арки входа во двор, над которой, в свою очередь, расположен отступ фасада»). А для дилетанта даже наличие аксонометрической проекции здания на той же странице не делает смысл этого абзаца более понятным. То есть книга адресована все же подготовленному читателю.

Творческий путь Иофана, если разбирать его ретроспективно, кажется на редкость последовательным. Он родился в Одессе в небогатой еврейской семье, высшее архитектурное образование получил в Италии, где провел десять лет — с 1914-го по 1924-й. Затем по приглашению председателя Совета народных комиссаров СССР Алексея Рыкова вернулся в Россию, строившую социализм, тут же включился в работу и вскоре стал главным сталинским архитектором — примерно на десятилетие. Этот период увенчали два советских павильона на Всемирных выставках — в Париже (1937) и Нью-Йорке (1939). Потом последовали опала и долгий простой.

После смерти Сталина, в конце 1950-х и в 1960-е годы, Борис Иофан (казалось бы, адепт неоклассицизма) легко переключился на модернизм. По его проектам были построены Институт физической культуры на Сиреневом бульваре (1962–1975) и комплекс четырех жилых домов на Щербаковской улице (1962–1969) в Москве. В последних его творениях ничто даже не намекало на помпезность Дворца Советов.

Иофан в интерпретации Владимира Седова крепкий профессионал, отзывчивый гений, который мог увлеченно рисовать флорентийское палаццо Веккьо или венецианскую церковь Санта-Мария делла Салюте и в то же время отдавал должное американским небоскребам, замечая такие детали, как «эффектные рамы из нержавеющей стали и алюминиевые подоконные части» в Эмпайр-стейт-билдинг. Судя по всему, ему было безразлично, в какой парадигме творить: он просто максимально адекватно отвечал на техзадание заказчика. Очень понятный современный подход.

При всем нежелании автора книги касаться частной жизни своего героя полностью дистанцироваться от нее все-таки не получилось. Седов рассказывает, что Иофан был женат на Ольге Сассо-Руффо (1883–1961), дочери итальянского герцога и русской княгини; что супруги были убежденными европейскими левыми, состояли в Итальянской коммунистической партии — в которой Ольга осталась до конца дней, а Борис в связи с возвращением на родину «перевелся» в ВКП(б). Они воспитывали двоих детей Ольги от первого брака. Их жизнь была внешне очень комфортной: им предоставили пентхаус в том самом Доме на набережной (точнее, в Доме правительства), автомобиль с водителем и другие привилегии, маркирующие принадлежность к советской элите.

Насколько та жизнь была по-настоящему благополучной, сказать сложно. Показательны в этом смысле мемуары француженки Анн-Мари (Аннет) Лотт, невесты скульп­тора Саула Рабиновича, приехавшей в Россию в 1937-м. Она познакомилась с Иофаном в поезде Париж — Москва. Тот прекрасно говорил по-французски и показался ей образованным и любезным. Но, прочитав при ней в газете об аресте Тухачевского, «сначала побледнел, потом покраснел, потом вернулся к бледности и оставался молчаливым».

На вечно мучающий потомков вопрос: «А что советские интеллектуалы 1930-х думали о сталинских репрессиях?» — в случае Бориса Иофана можно дать ответ: «Да, знал, переживал, опасался, забывался в работе».

Горько-иронично звучит и история про то, как Иофан в зените славы ходил на приемы к Сталину. Подсчитано, что в 1930-х они встречались шесть раз. Известно поминутно, когда эти аудиенции начинались и завершались, кто был принят вместе с архитектором. Многие люди из этого списка (начальник строительства Дворца Советов Василий Михайлов, секретарь и член президиума ЦИК Иван Акулов, Иван Межлаук из Комиссии советского контроля) вскоре были арестованы и расстреляны. А вот архитектору Владимиру Гельфрейху, соавтору Иофана по Дворцу Советов, повезло: его не тронули (но каждый раз, когда он шел в Кремль, протокольные службы спотыкались на его фамилии и неизменно писали ее с ошибками: Гильшфрейн, Гельфрейн, Гельфрейхт).

Самый впечатляющий раздел книги посвящен как раз Дворцу Советов. Автор подробно останавливается не только на архитектурных формах, но и на феномене массового самогипноза. Дворец Советов описывали так, словно он уже построен, этот фантом был активным игроком на поле советского искусства, зримо присутствовал в кино и литературе.

Книга в целом выдерживает баланс между занимательным контентом и вдумчивым искусствоведческим исследованием, хотя все-таки хотелось бы, чтобы анекдотов было побольше.