Дмитрий Плавинский, создатель гравюр «советского ренессанса»

Художников-нонконформистов часто, хотя и довольно спорно, называют «вторым русским авангардом», намекая на их преемственность авангарду историческому. Один из них, Дмитрий Плавинский (1937–2012), придумал другую метафору — «советский ренессанс». Она не только описывает расцвет искусства в послесталинские годы, но и более точна по отношению к самому Плавинскому, который наследовал не супрематизму и кубофутуризму, а Альбрехту Дюреру, Мартину Шонгауэру и Леонардо да Винчи (эти имена встречаются в его записных книжках). Особенно зримо это проявляется в его гравюрах, сделанных филигранно, с ремесленным старанием художника эпохи Возрождения.

То, как Плавинский оттачивал мастерство гравера, можно увидеть, листая «Книгу офортов», выпущенную Музеем AZ к выставке «Носороги на черепашьих бегах в Москве» — она была приурочена к 85-летию художника. В книге беспрецедентно полно представлен пласт его неживописного творчества — от линогравюр и монотипий конца 1950-х — начала 1960-х до относительно позднего «Носорога» (1987), выполненного вслед за Дюрером и вместившего в себя целое мироздание. Это вообще характерно для него: отразить большое в малом, поместить в росинку или чешуйку ощущение космической безграничности. Именно поэтому стоит отметить превосходное качество репродукций в книге: тончайшие штрихи и мельчайшие детали в них хорошо различимы.

В издании явлены два несхожих взгляда на творчество Плавинского-офортиста. Первый, более конвенциональный, дается в открывающей статье, автором которой выступил Олег Антонов, заведующий отделом графики ГМИИ им. А.С.Пушкина (кстати, именно в гравюрном кабинете Пушкинского музея художник постигал искусство гравюры, рассматривая оттиски Дюрера, Рембрандта, Гойи). Антонов доходчиво раскрывает ключевые темы, мотивы и аллюзии, которые возникают в работах Плавинского. Другой взгляд, где профессиональная отстраненность уступает место личному чувству, принадлежит Марии Плавинской, вдове художника, наблюдавшей собственными глазами рождение многих работ. Как духовная единомышленница мужа, она объясняет религиозно-философскую подоплеку офортов, как спутница жизни — делится любопытными эпизодами его биографии. Удивительна до содрогания, например, предыстория появления образа мумифицированной собаки, будто бы застывшей на бегу и воплощающей единство вечного и преходящего. Художник обнаружил мумию во время прогулки по колхозному полю и, пораженный изяществом ее формы, обернул одеялом и перевез на электричке в Москву, где повесил на стену в мастерской. Другая неожиданная находка Плавинского, рассохшаяся рыбацкая лодка на заснеженном берегу, переродилась в «Корабль викингов», а затем в «Пугало» (1976). Трансформацию образов, их переход из одной работы в другую удается проследить, углубляясь в книгу.

Мария Плавинская подготовила ряд комментариев и девять эссе об избранных гравюрах, чтобы помочь читателю верно истолковать их. Что бывает непросто, ведь, как писал сам Плавинский, художник не раскрывает себя в своих произведениях, а, напротив, шифрует. Художественный замысел автора проступает в руинах церквей и древних городов, через прожилки листьев и просветы истлевших досок, сквозь нотный стан и церковнославянскую вязь. Археологию этого палимпсеста из впечатлений, учений и прозрений позволяют понять материалы, завершающие книгу: список путешествий художника, а также хронология жизни, составленная им самим.