Космические интерьеры Галины Балашовой: более земные, чем на Земле

Еще до начала эпохи освоения космоса художники и архитекторы, увлеченные идеями космизма, грезили созданием внеземных жилищ для человека. Так, Казимир Малевич фантазировал о планитах для землянитов, то есть воздушных домах для землян, его ученик Лазарь Хидекель делал эскизы космической архитектуры на основе супрематических форм, а Георгий Крутиков в 1928 году произвел фурор своим дипломным проектом «Летающего города». То, что было для них утопией, стало рабочей рутиной для Галины Балашовой, которая на протяжении почти 30 лет занималась проектированием интерьеров космических кораблей и орбитальных станций для советской космической программы.

Имя этой женщины, на практике ставшей пионером космического дизайна и архитектуры, легко могло кануть в Лету: труд ее в советское время был засекречен, а подписывать работы, как правило, запрещалось. Вывести Балашову «из сумрака анонимности» взялся немецкий архитектор и издатель Филипп Мойзер. В 2015 году он организовал ее персональную выставку во Франкфурте-на-Майне и подготовил альбом-монографию, который сегодня переиздан в усовершенствованном, юбилейном варианте (героине альбома в конце прошлого года исполнилось 90 лет) на трех языках: русском, английском и немецком. В книге представлены десятки чертежей и акварельных эскизов, визуализирующих интерьеры для невесомости (один из них — прямо на обратной стороне супер­обложки), а также автобиография Балашовой, интервью с ней и другие материалы. Сейчас ее проекты хранятся в московском Музее космонавтики.

Из книги мы узнаем, что Галина Балашова была привлечена к работе в особом конструкторском бюро ОКБ-1 еще при жизни Сергея Королева. Тогда, в 1963 году, там был спроектирован корабль «Союз», пригодный для длительных полетов. Если в прежних кораблях, «Восток» и «Восход», человек помещался в тесном спускаемом аппарате, то теперь ему требовалось пространство для жизни на орбите — этот отсек стали называть орбитальным. Сделать его уютным поручили Балашовой. Так в «Союзе» появился условный «сервант», где были спрятаны разнообразные приборы, и «диван» для отдыха. Поверхности были обиты ворсистой тканью, к которой можно было крепить предметы — и даже самих себя — при помощи липучек. В ходе совместной миссии «Союз — Аполлон» американские астронавты отметили, что чувствуют себя на советском корабле как в хорошем отеле — у них на «Скайлэбе» все было в металле и использовались неудобные крепления.

Подход Балашовой к оформлению орбитальных отсеков был прежде всего гуманистическим. Она отказалась от футуристических интерьеров, подчеркивающих состояние невесомости, в пользу интерьеров, учитывающих человеческие привычки. Иллюзию «весомости» архитектор создавала, используя цвет: «пол» был темным, а «потолок» — светлым. Принцип, по ее словам, был таков: «Если сделать помещение удобным для жизни на Земле, то оно будет удобным и в космосе. Больше того: надо делать даже более земное, чем на Земле!»

Книга развеивает романтический флер, которым для многих окутана профессия Балашовой. Архитектор рассказывает, например, как начальство вынудило ее отказаться от авторского паспорта (и соответственно, от авторских отчислений) на эмблему программы «Союз — Аполлон», утвержденную в НАСА и облетевшую весь мир на сувенирной продукции. А над схемой компоновки пространства станции «Мир», которая затем использовалась и при проектировании МКС, она трудилась, уже выйдя на пенсию и подрабатывая, как ни удивительно, сторожем.

Пожалуй, самое поэтичное в профессии «космического архитектора» — то, что реализованные проекты бесследно пропадают для зрителя: парят где-то на орбите или сгорают в атмосфере Земли, ведь по окончании миссий космонавты возвращаются домой в специальных спускаемых капсулах, тогда как остальные детали корабля превращаются в космический мусор. Однако мы можем ознакомиться с творчеством Балашовой в формате «бумажной архитектуры» на страницах красивой книги.