Олег Кулик о «Большой матери»: «Я не делал пародии. Эта скульптура — моя исповедь»

Художник Олег Кулик вчера был вызван в Следственный комитет, чтобы дать разъяснения по поводу скульптуры «Большая мать», которая была показана на прошедшей в выходные ярмарке «Арт Москва» в Гостином Дворе. Ранее писатель Захар Прилепин, член СФ Алексей Пушков, депутат Госдумы Александр Хинштейн усмотрели в этом произведении пародию на скульптуру Родины-матери на Мамаевом кургане в Волгограде. Господин Хинштейн отправил заявления в прокуратуру и Следственный комитет с требованием возбудить дело по статье «Осквернение символов воинской славы России, совершенное публично».

По нашей просьбе Олег Кулик объяснил, что хотел сказать своей работой:

«Пока идет следствие, открыто уголовное дело по факту об осквернении символов воинской славы (ч. 3 ст. 354.1 УК РФ). Будет заключение экспертной комиссии СК, было ли оскорбление воинской чести и славы. Личное приняли за общее. Сегодня написал следователю объяснительную. Если бы я мог предположить хотя бы десять процентов интерпретации, которую сейчас вкладывают в мою работу, я бы ее не только не показывал, но и ее даже не начинал. Скульптура „Большая мать“ была выставлена в 2018 году. Делалась она почти три года и была болезненным изживанием травмы, связанной с расставанием с любимой женой. У меня жизнь исчезла, не то что какие-то символы или вопросы окружающих людей. Я обнаружил себя в энергетическом тупике, не мог работать. Я всегда был трудоголиком и человеком без тормозов, но вдруг оказался человеком, который затормозил и надолго.

Эта скульптура — моя исповедь, попытка самоанализа и в каком-то смысле терапия. Мне казалось, это получилось, хотя сегодня у меня возникли сомнения.

Я не делал пародии. На три года ни у одной пародии не хватит энергии. Меч, вложенный в руки самой архаичной из Венер, был просто выразительным символом власти. Во время работы он претерпел не одну трансформацию: сначала была плеть, которая сложно связывала всех персонажей, потом возник изогнутый кинжал-ятаган, но он привнес неожиданные смыслы, напрямую отсылая к восточным богиням смерти. Прямой меч давал необходимую остроту и законченность композиции, но он, конечно, не отсылал конкретно ни к „Свободе на баррикадах“ Делакруа, ни к Вучетичу.

Мою работу можно считать политичной, только если рассматривать гендерные политики, столкновение мужского и женского начал, энергий активных и пассивных. Но и в этом смысле она максимально субъективна и сосредоточена на нашей взаимной безжалостности друг к другу и тотальном отсутствии эмпатии. Во мне самом как будто живут несколько мужчин, которые тянут в разные стороны и не дают определиться, понять в повседневной жизни, хочу я примирения или столкновения, готов уступить или нет. В жизни я знал много сильных женщин, начиная с матери, и, как все мальчики, вынужденно считал это нормой, хотя внутренне сопротивлялся. Феминизм и воинствующая „новая этика“ особенно остро поставили всех нас, мужчин и женщин, перед сложным выбором, как решать проблему взаимного недовольства, амбиций, взаимного непонимания.

Скульптура — трудный вид искусства, тяготеющий к декоративности или идеологии. Особенно она трудна для передачи сложных психологических состояний и внутренних травм.

Однако я видел общечеловеческое содержание в своей работе и был доволен конечной визуализацией собственных интимных переживаний.

Именно их интимность так долго не позволяла мне показывать работу публично. Только в 2018 году я решился показать ее на выставке в Москве, в выставочном пространстве „Рихтер“. Неожиданная интерпретация и упрощенная политизация мужской травмы выглядит непониманием задачи, которую я ставил перед собой. Хотя я вынужден согласиться, что в этом есть авторская непроработанность смыслов, некоторая формальная двусмысленность и, главное, невнимательность к текущему политическому контексту. P. S. Я действительно родился в СССР в городе Киеве, в апреле 1981 года переехал в столицу страны Москву и с тех пор живу здесь, дома, и считаю себя российским художником».

Художественная традиция использования фигуры женщины-воительницы восходит к древним цивилизациям. Богиня победы Ника (в римской мифологии — Виктория) с копьем или лавровым венком, Фемида, богиня правосудия (иногда меч ее опущен, а иногда воздет), как и «Свобода на баррикадах» Эжена Делакруа (1830), статуя Свободы в США (1876) или скульптуры Евгения Вучетича, обращаются к одной и той же традиции.

Вторая составляющая образа — тучное женское тело как символ плодородия, еще более древний символ. Начиная с Виллендорфской Венеры (и десятков других неолитических скульптур) и до рубенсовских женщин, кустодиевских красавиц, пышных дам Фернандо Ботеро, «Спящей социальной смотрительницы» Люсьена Фрейда (1995) изображение дородной женщины воспринимается художниками как символ продолжения жизни и изобилия, а его трактовка ставит перед ними сложные и интересные для воплощения в разных материалах художественные задачи.