Лаврентий Бруни: «Мысль умирает, чувства остаются»

У вас ведь, кажется, давно в Москве выставок не было?

Давно, лет десять.

А почему не делали?

Само собой так получалось. Никто здесь ничего не предлагал. Зато много предлагали в Европе, в Азии. Например, в Японии у меня были три выставки, две — в Китае, в Гонконге. Где вас ценят, туда вы и идете. На мой взгляд, в Москве по сравнению с мировым процессом сложилась ситуация маленького провинциального городка со своим междусобойчиком. А мне кажется, что среда должна быть свободной, независимой.

По ощущениям, в последнее время прежняя поляризация в духе «актуальное/неактуальное искусство» у нас постепенно снимается. Во всяком случае про «смерть живописи» речь больше не заходит.

Вообще-то я из традиционной живописи делал и делаю вполне актуальную. Я начал сразу с показа работ, которые выглядели крайне необычно, — двухметровых гуашей и темпер. Делал огромные букеты, когда еще ни у кого не было больших квартир. И у всех, кто видел, возникал шок: «Класс! Супер! Но кто же это купит?» Тогда это искусство выглядело совершенно некоммерческим, зато буквально расширяло сознание у людей. Это был образ преувеличенного романтизма, движение в сторону современного искусства.

А противопоставление снялось, потому что глупость, конечно. Живопись со временем приобретает новые формы и возможности. Хотя есть живописцы, которые продолжают писать восходы и закаты, как писали 100 лет назад или больше. Вот есть у человека это чувство красоты, и он его выплескивает на кусочек бумаги или холст. Что тут плохого? Но и современная живопись везде вызывает восхищение: и в Европе, и в Америке, и в Азии.

И конечно, я за живопись, потому что я из старинной художественной семьи. Хоть я и дружу с авангардистами и часто восхищаюсь их работами, да и сам участвовал когда-то в выставках Клуба авангардистов, работал в сквоте на проспекте Калинина (теперь это Новый Арбат). Мои друзья говорили тогда: «Давай мы сделаем из тебя концептуалиста». Но это не мое. Чтобы быть авангардистом, нужно наплевать на все прошлое, нужно быть хулиганом в искусстве. Ну а как я могу наплевать на своего дедушку, прадедушку и прапрапрапрадедушку? Как правило, авангардисты — люди из другой среды. Они приходят и решают, что весь тот художественный мир, который был раньше, никуда не годится. А потом на их место приходят следующие авангардисты, тоже желающие все переустроить по-своему. Бесконечный процесс, который называется прогрессом. Хотя любая мысль со временем умирает, а чувства остаются, и вот мне как раз интересны чувства.

Цветы — не единственный у вас предмет изображения, но именно они стали брендом, наиболее узнаваемым мотивом. Почему цветы?

В искусстве я ценю свободу. Изображая цветы, я ощущаю больше свободы, чем, например, когда работаю с натуры — с балетом или с ню. Цветы у меня всегда из головы, откуда-то изнутри. Только сейчас я стал пробовать брать их с натуры, вернее, соединять прежний опыт свободы с натурой. Это очень непросто, но если получается, то получается здорово. Даже мне самому начинает нравиться, хотя я не очень люблю свои работы, мне больше нравится процесс. Так вот, цветы — это прежде всего цвет, олицетворение цвета. И меня привлекает выражение себя через цвет, через краски, через эмоцию. Хотя порой начинаются поиски чего-то большего, чем цвет. Я специально делаю, например, черные цветы на черном фоне — очень интересный эксперимент. Ну конечно, всегда важно, что там изображено, потому что все равно гармония должна быть в работе.

Заметно, что ваши картины написаны не ради одной только чистой декоративности. А существует ли какая-то программа, сверхзадача?

Для меня живопись как поэзия. Если бы я умел писать стихи, писал бы стихи. Но у меня есть вот такая возможность выражения чувств: я пишу картины, которые видоизменяются в зависимости от времени. Наверное, я и сейчас могу сделать так, как делал раньше, но уже так не делаю. Нахожу другие формы, созвучные текущему времени и внутренней свободе. Кажется, что, пока ты двигаешься вперед, ты в состоянии находить что-то новое.

Что показываете на нынешней выставке?

Во-первых, то, что осталось, сохранилось от разных периодов. Что-то взято из мастерской, что-то приехало из Испании и из Женевы, где у меня склад. И вижу, что художник-то я довольно разный. Мне нравится делать и реалистические вещи (например, человека в натуральную величину), и совсем не реалистические тоже. Из новых будет большой живописный полиптих, шестиметровый.

А еще будут работы, созданные совместно с Антонио Маррасом, авангардистом в итальянской моде и современным художником. Три года назад мы с ним договорились, что я ему пришлю рулон холста, он что-то с ним сделает и отправит мне обратно — и уже я сделаю что-то свое. Речь шла о совместном посвящении хореографу Пине Бауш. Антонио порезал холст на 12 вертикальных форматов, приклеил на них куски ткани и нарисовал углем образы танцующих людей. Получив его работы, я долго не мог к ним подступиться: как-то неудобно делать что-то свое поверх чужого, к этому нужно привыкнуть. Но Антонио меня убеждал, что я могу сделать все, что хочу, ничего не боясь. В конце концов я все-таки взялся, использовал тоже уголь. Успел закончить только три, остальные пока не готовы.

Для художников, начинавших в советское время, когда-то стояла острая проблема — вписаться в арт-рынок. То есть арт-рынка по сути еще не было, но вписаться уже было нужно. Вы ощущали такую необходимость?

Не было с этим внутренних сложностей, хотя мои огромные работы поначалу совсем не покупали. Вот когда первые банкиры начали строить себе большие квартиры, только тогда начались какие-то приобретения. А до того, как многие художники, продавал свои работы на Арбате — рисунки ню или натюрморты. Все выползли из подполья. Раньше-то сидели по мастерским — что-то продать было сложно. Помню, я устроился рабочим в художественный салон. Зарплата была малюсенькая, зато мы имели право свои работы иногда подсунуть на продажу. Несправедливость была большая даже по отношению к членам МОСХа.

А что касается постсоветского рынка, то психологических проблем я не испытывал. Многое зависит от характера. Если вы своим поведением хотите шокировать публику, значит, и в работах будет присутствовать намеренное нежелание кому-то понравиться. Но я был по-другому воспитан: мне важно было нравиться. Хотя все равно важнее было то, чтобы мне нравилось самому. У меня просто дух захватывало от того, что я делаю такие мощные, красивые, огромные картины. Но никогда не работаю на заказ. Пробовал — выходило не слишком удачно. Стараюсь делать только то, что поет внутри. Тогда и получается хорошо.

Как только начинаешь специально думать о рынке, ничего путного не выходит. Наверное, можно и рациональнее подходить, но это для других художников — не эмоциональных, с другими задачами.

Идея красоты как таковой в ХХ веке претерпела много нападок. Осталось от нее что-нибудь, заслуживающее внимания художника?

По-моему, художник и должен искать именно красоту прежде всего. Хотя она у каждого своя, но вообще-то ее мало. Красота на пьедестале, к ней так или иначе подгоняют все остальное. И когда художник делает искусство не красивое, но, допустим, умное, оно часто оказывается так себе, средним. Искусство не обязано заставлять работать чьи-то мозги. Искусством надо наслаждаться. Живопись предназначена для любования — или хотя бы для сосуществования с ней.

Вы сейчас художник больше московский или заграничный? Имею в виду не период пандемии, а в целом.

Даже не ожидал, но оказалось, что очень важна культура, в которой ты вырос, и язык, на котором говоришь. Несмотря на итальянские корни нашей семьи, я себя чувствую абсолютно русским человеком. Хотя работал подолгу и во Франции, и в Испании, и в Швейцарии. Были у меня романтические идеи второго дома за рубежом. Но как-то не можешь там расслабиться до конца, себя почувствовать собой. Выяснилось, что в России я себя чувствую намного более полноценно.

Галерея «Е.К.АртБюро»
«Лаврентий Бруни. Остановка»
12 сентября — 17 октября