Андрей Чеглаков: «Я не отношусь к коллекционированию как к предмету соревнования»

Фонд существует уже давно, но свое пространство открывает только сейчас. Почему?

Причин может быть много: не получалось раньше, не было помещения, концепции, подходящей для конкретного пространства. Прежде мы часто бывали участниками музейных выставок, но обычно не афишировали, что это наши вещи.

Затея выставить коллекцию продиктована в каком-то смысле текущими обстоятельствами, в которых мы все оказались. Мы открывались сложнее, чем предполагалось до ограничений, связанных с пандемией. Но главное — нам нужно было понять, как устроено наше новое пространство. Любой проект несет в себе определенные трудности, а если бороться с самим местом, то это только усложнит задачу. Поэтому мы взяли те вещи, которые знакомы нам, понятны с точки зрения своей энергетики, и просто развесили здесь — посмотреть, как работают стены. Получилось неплохо. Это проба пера.

Вы поддерживаете много выставок и книжных изданий. То, что вы выбираете как меценат, совпадает с вашим выбором как коллекционера?

Не обязательно. В моей практике бывали случаи, когда я поддерживал то, что мне эстетически не нравилось. Здесь нужно иметь какое-то ощущение служения. Всегда есть тонкая грань между тем, что представляет собой твоя деятельность — самолюбование или служение. И я, бывало, совершал ошибки, но все-таки стараюсь выполнять некоторую задачу. Хотя часто в процессе работы возникает своего рода стокгольмский синдром: ты влюбляешься в произведения, которые раньше не воспринимал, и стараешься их приобрести. У любого художника, даже, бывает, не слишком приятного, все равно есть невероятный потенциал обаяния, ощущаемый через его творчество.

В формулировке миссии вашего фонда есть слова о современном мире, страдающем от разрушения вечных ценностей. Как вы понимаете эти ценности?

Я думал над этим, когда готовился к открытию фонда. Я математик по образованию и инженер по профессии, поэтому немало времени уделяю технократической части жизни. Сегодня наше будущее во многом предопределяется технологиями. Хорошая в этом отношении фраза: «Мы летим на Марс потому, что можем, а не потому, что нам нужно». И мне кажется очень важным дать выставочное пространство людям, которые мыслят другими категориями, иррациональными. У которых есть иной способ понять, что такое наше будущее и что такое наши ценности.

В пространстве фонда представлены мастера ХХ века. Почему — если мы говорим о вечных ценностях, — не старые мастера?

В моей коллекции есть некоторое количество старого искусства. А что касается ХХ века, то важно помнить, что каждый из этих художников, даже являясь бунтарем, прекрасно разбирался в старом искусстве и каждый, кто как мог, выражал то, что происходило вокруг него. Кто-то искал основание в прошлом, кто-то — в технологических открытиях, как, например, Франциско Инфанте, который, сам не являясь инженером, очень точен и «инженерен» в том, что он делает. У нас с ним была любопытная беседа, из которой я помню каждое слово.

Есть ли у вас любимые художники и работы и висят ли они у вас дома?

Невозможно повесить все работы, но любимые, конечно, есть. Например, висящий здесь офорт Пабло Пикассо «Скудная трапеза». Это один из моих самых любимых образов и историй. (Офорт относится к концу «голубого периода» художника, когда Пикассо находился под сильным влиянием Эль Греко и оплакивал гибель своего друга Карлоса Касахемаса, покончившего с собой из-за несчастной любви. — TANR.)

Владимир Немухин — очень важный для меня художник. Он был славный человек. Так получилось, что я был с ним немного знаком. (На выставке в фонде сейчас представлено несколько работ Немухина — от классического для художника коллажа с картами «Пасьянс „Не кантовать“» 1971 года до крупных деревянных скульптур и фарфора. — TANR.)

Личное знакомство с художником для вас как для коллекционера принципиально?

Нет, это, скорее, дополняет впечатление от искусства художника. А иногда и разрушает — потому что художник имеет весьма специфически бурлящую энергию, препятствующую вашему восприятию работ. Я знаю много художников, и каждый из них по-своему интересен, и беседу с каждым из них я помню почти дословно. Я советую всем читать письма ван Гога. Это почти как общение с ним, и его размышления применимы не только к искусству.

Есть ли для вас образцы — коллекционеры?

У каждого свой путь — как у художника, так и у коллекционера. Довольно избитый пример — но Сергей Щукин во многом заложил основу современного коллекционирования во всем мире своим внимательным, последовательным и страстным подходом к выбору предметов и к их обсуждению с самими художниками. Хотя можно вспомнить и о Медичи, и о римских патрициях…

Как формируется ваша коллекция? Как вы покупаете и продаете ли? Делаете ли ошибки?

У нас есть, условно говоря, карта коллекции, лакуны на которой — с точки зрения имен и работ — мы постепенно заполняем. Это мало чем отличается от формирования музейной коллекции, которая должна быть четко выстроена и интересна для восприятия.

Для любой коллекции очень важна готовность ее владельца что-то продать и что-то купить. Первая реакция начинающего коллекционера — желание ничего не продавать. Но это надо делать, чтобы было куда двигаться. Как и все, бывало, я ошибался. Я совершал очень много ошибок и продолжаю их иногда совершать.

Вы неоднократно дарили произведения музеям (например, 40 работ Франциско Инфанте Третьяковской галерее). Тяжело с ними расставаться, отрывать их от коллекции?

У меня нет такого чувства. Я не отношусь к коллекционированию как к соревнованию, с удовольствием смотрю другие коллекции и, если они более богатые, искренне радуюсь. Конечно, иногда бывает элемент гонки, когда пытаешься что-то перехватить, но я сейчас стараюсь покупать работы живых художников, а в этой области нет такой конкуренции. Мне нравится, когда предметы становятся доступными для многих глаз. Они должны жить: не только отдавать энергию, но и получать.

Вы сотрудничаете со многими музеями, но у вас явно есть «любимчики», например Московский музей современного искусства. Как вы выбираете проекты, чтобы их поддержать?

Во главе всех наших музеев стоят энергичные люди, которые в чем-то соперничают между собой. Важно, чтобы это были настоящие партнеры, которые активно с вами работают. Мой выбор всегда неслучаен.

Сделано многое — и многое качественно, поэтому хочется не понизить планку. Я весьма требователен. Если раньше я мог помогать наобум хорошему человеку, то теперь мне важен результат. При этом я стараюсь быть не один и считаю это правильным: присутствие других спонсоров дает более взвешенный взгляд на проект.

Что в дальнейших планах фонда?

Мы считаем эту площадку, скорее, лабораторией для проектов. Лабораторией будущего. Мы будем стараться давать художникам возможность показать, что нас ждет, что есть ценности, остались ли они незыблемыми или нужно их отстоять.

Кого бы вы пригласили первым?

Я доверяю руководству фонда и стараюсь не навязывать своего мнения. Конечно, я участвую в обсуждении, но стремлюсь, чтобы мой голос был одним из равных.

Если говорить об этом пространстве как о музейном, то никуда не деться от шагов, которые повышают его популярность. Мы должны делать выставки, которые привлекают публику. Постепенно мы будем выращивать зрителя, который будет доверять нашему художественному вкусу.

Раньше мы участвовали в чужих проектах, а сейчас сами заявляем о себе. Это новая позиция и новая роль. Мы, конечно, будем стараться поддерживать национальных художников, они в большей степени нуждаются в этом сегодня.

Я часто задумываюсь о том, как познакомить жителей регионов с музейными и частными коллекциями Москвы и Санкт-Петербурга. Шедевры из столичных музеев путешествуют по Европе, и понятно почему: для музеев очень важен культурный обмен. Но что делать людям из Челябинска, Астрахани, Самары? У меня пока нет ответа.