Скрипач на крыше

Вышла книга Джонатана Уилсона «Шагал» — максимально подробная биография художника, доступная теперь на русском.

Какая с Марком Шагалом основная сложность? То, что про него вроде бы все понятно. Точнее, известно. Не в деталях, плывущих внутри его картин и рисунков, но понятно и известно вообще: про «общий рисунок роли», основной «биографический изгиб» вечного странника и эмигранта, прожившего долгую, мафусаилову жизнь. Впрочем, из обстоятельств жизни художника, разделившего со всеми своими современниками сложности и трагедии ХХ века, трудно вывести истоки его жизнерадостного, жизнеутверждающего искусства. Биографическое повествование Джонатана Уилсона, изданное совместными усилиями издательств «Текст» и «Книжники», как бы проделывает обратный путь, собирая неконкретные и размытые «очертания судьбы» великого художника, прослеживающиеся по картинам, в четкие и конкретные посылки биографии.

Именно поэтому за архитектурную основу своей книги Уилсон берет географический принцип, рассказывая о событиях жизни Марка Шагала через перечисление «мест пребывания». Оглавление этой биографии более всего напоминает содержание атласа или же травелога, поскольку автор, не мудрствуя лукаво, разбивает (и озаглавливает) части повествования топонимами.

Витебск. Санкт-Петербург. Париж. Снова Витебск. Берлин. Снова Париж. Палестина. Вильно. Виллантруа, Горд, Марсель. Нью-Йорк. Оржеваль.

Исключение делается для трех «главных» женщин Шагала. Между главами «Париж» и «Возвращение в Витебск» втиснута «Белла», рассказывающая историю женитьбы Марка Захаровича. Между «американской» главой и главой, посвященной послевоенному возвращению во Францию («Оржеваль»), в книге живет «Вирджиния», благо достаточно подробные мемуары этой многолетней неофициальной спутницы мастера позволяют рассказать о позднем периоде шагаловской жизни с максимальной полнотой. Старость Марка Захаровича была связана с Вавой (Валентиной Бродской), поэтому глава, посвященная ей, предшествует эпилогу, названному «Счастье». Исключения также сделаны для разделов «Еврейский театр» и «Проблема вероисповедания». Остальное же — ну да, тщательно выверенный, основанный на многочисленных воспоминаниях жен, детей, внуков и знакомых, рассказ про одно, отдельно взятое (без малого) столетие, прожитое в напряженном служении прекрасному.

Из него, между прочим, становятся более понятными многие темы и сюжеты «загадочных картин» великого художника. Скажем, то, откуда у Шагала так много летающих фигур, зависающих над местечками и столичными городами. Транзитная жизнь, а затем и летучее искусство Шагала постоянно попадали «меж струй» стран и концессий, стилей и направлений. Не русский, не совсем еврейский живописец, Шагал не кубист и не сюрреалист, хотя в работах его предостаточно и расклада пространства на плоскости, и странных, ирреальных сюжетов.

Шагал и не француз, хотя живописные его достижения невозможно представить без влияния французской живописи. Всюду чужой, но одновременно и «свой» — в Советском Союзе, в Америке и в Израиле, — истинной родиной Марк Захарович считал территорию своей мастерской, внутри которой, кажется, только и был счастлив, свободен. Бесприютный Шагал порхает над жанрами и стилями, между высоким искусством и пряной сентиментальностью на грани китча, между цветовым избытком и повторяемостью палитры, воплощая в своем творчестве «чистую радость», способную очеловечить даже самые трагические годы истории ХХ века, позволяющую людям вернуть утраченное чувство уюта, отлаженного быта, дома.

Есть в этой книге, впрочем, и неожиданные повороты, позволяющие узнать кое-что совсем уже новенькое. Чуждый желтизне и сенсационности, Уилсон, как о чем-то само собой разумеющемся, пишет о бисексуальности художника, в юности любившего украшать лицо румянами и помадой, позже разукрашивавшего актеров в Еврейском театре. Ну и находившегося подчас (дело, разумеется, касается «начальной поры» и первых поездок в Санкт-Петербург и Париж) в странных, не до конца проясненных отношениях с покровителями и менее закрытыми в шкафу коллегами.

Джонатан пишет о повышенном самолюбовании Шагала, подарившего нам такое количество автопортретов (больше можно найти лишь у Рембрандта); объясняет, что Христа (не случайно распятие переходит у Шагала из картины в картину) художник понимал как выдающегося философа и поэта, оттого-то и чтил его как родного, невзирая на расхождения между христианством и иудаизмом.

Симпатизируя Израилю, многократно путешествуя по Палестине, Марк Захарович тем не менее не спешил переезжать на родину предков, хотя и состоял в переписке не с одним и даже не с двумя президентами еврейского государства. Не дождавшись от них, правда, ни персонального музея, ни дорогостоящих заказов. Хотя справедливости ради следует отметить: избалованный прижизненным коммерческим успехом (в международной табели о рангах долгое время он шел третьим номером, сразу же за Пабло Пикассо и Анри Матиссом), Шагал делал фрески, религиозные картины и витражи, предназначенные для синагог, церквей и соборов, совершенно бесплатно.

Поначалу совершенно незамеченный в Штатах, он стал там чуть ли не культовой фигурой после знаменитого бродвейского мюзикла «Скрипач на крыше», оформленного шагаловскими мотивами. Судьба мирволила художнику, хранила его самого и его наследие, растворяя в культуре «шагаловский миф» примерно так же, как рафинад растворяется в чашке с чаем. Теперь искусство Марка Шагала стало общим местом, легкой добычей поп-дискурса, и, хотя бы поэтому, порой интересно узнать, из чего оно состоит на самом деле. Тем более что Джонатан Уилсон почти не тянет одеяло на себя, целиком и полностью находясь в тени своего героя.