Олег Кулик: «У меня все не как у большой звезды, энергия больше уходит вглубь»

Вы сейчас выставляетесь в Словении, занимаетесь с волонтерами «быстрой лепкой». Почему занялись коллективным творчеством?

Мои акции с быстрой лепкой — это попытка найти индивидуума в коллективе и себя в истории. Моя выставка «Золотое руно» в галерее «Кибла» в Мариборе как раз об этом. Здесь и живопись, и скульптура, и документация акций и перформансов, мои представления о прошлом и будущем. В эзотерической науке золотое руно — это метафора знания, которое человек получает при бесстрашном погружении в прошлое. Мое золотое руно — телесный контакт, он даже может происходить с людьми, которые тебе не нравятся. Скульптура, связанная с документом и памятью, казалось бы, как медленное искусство противостоит эфемерному перформансу и акции. Но если найти способ сделать скульптуру быстрой, то можно сделать и акцию как жест и получить «вечный» документ. Сейчас мне очень важно найти способ объединения акции и скульптуры в одно произведение искусства. 

И как вас принимают в бывшей Югославии?

Словения не первое место в бывшей Югославии, где я делаю выставки и перформансы. У меня глубокие связи с Балканами. Еще с 1990-х. Были у меня очень резкие акции в Хорватии, Сербии и Боснии, в простреленных насквозь домах и центрах, с очень красивыми людьми славянской внешности в мусульманских одеяниях. Сейчас из Словении еду опять в Хорватию с «динамической лекцией» — терапевтической акцией по быстрой лепке на публике с группой приглашенных скульпторов. Потом будем лепить «300 спартанцев наоборот» в Новой Македонии — там возникнет сожженная греками золотая библиотека Авесты. Сегодня капитализм показал свое звериное лицо, бывшая Югославия (частично) пришла в объединенную Европу и оказалась в обезличенном пространстве, бюрократизированном и холодном. Нам здесь интересно общаться, а я волей-неволей оказываюсь в роли последнего советского человека, который рассказывает невероятные истории о том, как это — «на самом деле» жить в параллельном мире. Сейчас молодым художникам из стран бывшего соцлагеря интересно, чем они не похожи, что осталось от той мечты прошлого, которое многие сегодня идеализируют.

А что потом? Насколько у вас все расписано надолго вперед, как у большой арт-звезды?

У меня все не как у большой звезды, энергия больше уходит вглубь. Я ведь многие последние вещи не выставлял, так как процесс освоения быстрой лепки оказался очень медленным. Случилась перезагрузка, и тот проект, что начинался как игра, превратился в большую историю, на которую вдруг появилось много времени. Окружающий мир как бы погас, и его теперь оказалось интереснее наблюдать со стороны и независимо.

В пресс-релизе к июльской выставке «Безответственная живопись» в галерее «ГУМ-Red-Line» написано: «Это Кулик 5.0, — считает куратор Михаил Сидлин, — первый Кулик был скульптор, второй — перформер, третий — фотограф, четвертый — оперный постановщик и, наконец, пятый — живописец». Но большинство считает вас «человеком-собакой». Так кто вы?

Я — Олег Кулик. Миша вербализирует смутное ощущение моей «нечистоты», но это просто цифры. Сейчас я тот же, что и был 58 лет назад, — Олег Кулик, который проходит путь от рождения до смерти, все время меняясь, но фиксируя состояния и личные проектные «мировоззрения».

С галереей в ГУМе вы активно сотрудничаете как художник и куратор. А вас не смущает, что эта галерея принадлежит компании, торгующей очень дорогими вещами? Вам важно, кто вам заказывает искусство?

Меня смущают убийцы при власти, а коммерсанты и продавцы элитного ширпотреба пугают намного меньше, чем окологосударственный бизнес, владельцы которого могут не платить шахтерам, участвовать в сомнительных военных операциях или уничтожать демократические институции. Причем с этими вторыми сотрудничают многие художники.
Вы классик современного российского искусства, ваши работы хранятся в Третьяковке, кажется, что вы музее­фицированы намертво. Ставите ли вы задачу запомниться чем-то новым, или вы столь мудры, что никаких высот брать не собираетесь?
Я не настолько мудр, чтобы не брать никаких высот, но с идеей «музеефицирования намертво» совершенно не согласен. Из прошлого, из мертвого я вытаскиваю то, что сейчас нуждается в поддержке и является единственным живым. Для меня это индивидуализация, противопоставление коллективному.

Вы когда-то сказали нашей газете, что не смотрели фильм Рубена Эстлунда «Квадрат», где выведены под именем художника Олега Рогозина. Теперь посмотрели?

Да, я посмотрел фильм и как раз вспомнил запах девушки из Швеции. Этот эпизод Эстлунд сам рассказывал в каком-то интервью: его сестра ходила в 1996-м на выставку «Интерпол» и вроде бы была мной укушена. Я помню девушку, которая сильно визжала и очень приятно пахла. Многие увидели в этом фильме критику и негатив по отношению к современному искусству, а «Квадрат» ведь как раз показывает, что обществу очень интересно такое искусство, но не теми схемами и конструкциями, институциональной системой перекачивания интересов и инвестиций (пусть и важной), а разрывом и скандалом, которые могут произойти в поле напряженного внимания элиты и общества, но произойти как институционально оправданные. Безусловно, фильм можно рассмотреть и как криминальный сюжет, и как гимн российскому акционизму (там ведь и Саша Бренер фигурирует) и, шире, индивидуализму, вплоть до праведного сумасшествия. Такую прерогативу в мир внесло современное искусство. Об этом фильм Эстлунда, а не о том, какие дураки кураторы и как они живут мертвыми схемами, а вокруг клокочет живая жизнь. К тому же фильм очень остроумно сделан.

Недавно в Facebook вы опубликовали ужасающую фотографию со свинофермы, и я вдруг подумала: не вегетарианец ли вы?

«Верите ли вы в Бога?», «вегетарианец ли?» или «предпочитаете ли миссионерскую позу?» — вопросы интимные, ответы на которые мало что добавляют, кроме эмоций и интерпретаций. Если не едите, то как не едите? А едите — что едите? Говорите об этом или не говорите?.. Я ем все, но об этом не говорю. Миссионерскую позу не предпочитаю ничему. Про Бога ничего не скажу.

Вы активны в Facebook, у вас там больше 47 тыс. подписчиков — а ставят знаки просмотра несколько десятков пользователей, комментируют и того меньше. Так что для вас соцсети?

Для меня Facebook — единственно правильный путь общения. Если гонишься за количеством лайков и просмотров, то нужно ориентироваться на Ким Кардашьян, которую я очень люблю и смотрю. Миллионы просмотров каждого ее элегантного движения вызывают у меня восторг. При этом я человек старого режима и люблю смотреть в глаза, держать за руку, чувствовать дыхание и чокаться бокалами, а Facebook дает возможность огромного подготовительного поля для этого.

А в жизни вы дружите с художниками? 

Я с художниками дружил, дружу и дружить буду. При этом есть люди, которых я просто люблю: Вову Дубосарского, Шабурова, Сашу Соколова, Гермеса Зайготта, Дениса Крючкова. И вопрос, близки ли они мне как художники, меня абсолютно не волнует. Однажды мне приснилось, что что-то случилось с Толиком Осмоловским, и так мне стало одиноко, что я сам себе удивился. Я редко вижусь с крестным моей дочери Костей Звездочетовым, но, когда сталкиваемся, еще и на пороге храма, день стоим не отходя друг от друга. И за этот день проходит еще человек десять знакомых, друзей и даже врагов.

Как вы считаете, у нас с современным искусством сейчас все хорошо?

Может быть, грубо отвечу: у вас, мне кажется, с современным искусством все хорошо. У меня с современным искусством все хорошо. Какого-то общего современного искусства в России нет, и в мире тоже. Это условное название. Все последние крупные выставки говорят об индивидуализации. Есть общая идея, но большое количество хороших работ никак между собой не связано: где-то в уголочке читают Маркса, а тут — Катарина Гроссе, Анна Имхоф, невероятные живописцы, скульп­торы, видео... Сейчас если и есть интересный вопрос, так это о позитивной независимости личности от коллектива и общества в целом. Сегодня люди только отдаляются друг от друга в процессе коллективной работы. Чем больше пытаешься людей объединить, тем больше внутри себя они отдаляются, конкурируют, не любят, дистанцируются. Это хорошо для искусства, но в социуме приводит к полной потере ориентации. Маленькие институции только находят ресурсы, так сразу начинают продвигаться за счет молодых, неопытных художников, ломают им судьбы. Три-четыре года — и автор исчезает. При этом искусства у нас очень много, как растений в болоте: все есть, ничего не тонет, но ничего и не растет. Но, в принципе, если ты кулик, легкая птичка, ты можешь бегать по этому болоту, собирать ряску, танцевать. Если ты свободен — не прорастаешь. Мне кажется, сейчас институциям будет очень трудно идеологически. Времена потребуют большой легкости и свободы, но все это у нас купируется, такова общая государственная тенденция.

У вас был замечательный проект про выборы. Почему сейчас политической составляющей нет в ваших работах?

Спасибо за то, что напомнили проект 1995 года про Партию животных. Но это была игра и шутка — только Леня Парфенов боялся, что партия получит 30%. Сейчас же все серьезнее: политический проект для меня стал внутренним. Коллективизация порождает гипериндивидуализацию. Художнику важно выйти из коллективных действий, объявить индивидуальные действия принципиальными. К счастью, именно поэтому и не складывается никакой «московский акционизм». Внутривидовая конкуренция оказывается выше, чем межвидовая.