Александр Шишкин-Хокусай: «Всегда делаю только то, что считаю нужным»

Приглашение в Венецию стало для вас неожиданностью?

Осенью прошлого года я спокойно работал в Корее, но вдруг Семен Михайловский, комиссар павильона, позвонил мне в Сеул и сделал предложение принять участие в венецианском проекте. Предложение стало для меня буквально шокирующим и совершенно неожиданным. За очень короткое время мне пришлось изменить ритм жизни, все планы, ведь я в то время готовил персональную выставку в петербургской галерее Марины Гисич.

Чья была идея построить выставку в павильоне вокруг Эрмитажа и его коллекции? 

Точно мне не известно, но она логичная: Эрмитаж, Петербург — мощное западноевропейское звучание в России. Эрмитаж — это, по-моему, Ватикан в Петербурге. И для меня он очень важная часть жизни. Так что все совпало. 

Как появилось название вашего проекта, «Фламандская школа»? Понятно, Петербург почти родной брат Амстердама, эта связь существует исторически, но Эрмитаж — это не только фламандцы…

Название родилось не сразу. Я задумал сделать фанерный Эрмитаж и в одном из залов планировал развесить картины-объекты на тему работ Рембрандта и Рубенса, правда не только из Эрмитажа. Потом остался только Рембрандт. И Семен Михайловский предложил название «Зал Рембрандта». Мы показали этот проект Михаилу Пиотровскому. Но как-то так совпало, что несколько позже режиссер Александр Сокуров, еще один участник проекта в павильоне России, заявил, что тоже хотел бы работать с Рембрандтом, с «Блудным сыном». Я решил, что делать два проекта, связанных с Рембрандтом, было бы странно, и отказался от этой идеи, перешел в другой зал. Очень важно, что для меня это блиц, я не вынашивал этот проект целый год и до сих пор нахожусь в панической ситуации из-за сроков. Хотя то, что я готовлю для Венеции, базируется на моей работе последних лет.

Значит ли это, что вы будете использовать какие-то предыдущие работы?

Нет, это абсолютно новый проект, только новые вещи. Но «Фламандская школа» для меня многозначное название. Это и понятие в живописи, и школа в широком смысле слова. У меня уже был проект с Музеем стрит-арта «Практики взросления», где тема школы была ключевой. И тут есть связь этих проектов.

Снова фанера?

Да, я работаю со своим любимым материалом — фанерой.

От вас требовали согласовывать проект?

Жестких требований не было, никто руки не выворачивал, но я понимаю, что это такое — участие в Венецианской биеннале от имени России. Да, мы с Семеном Михайловским обсуждали варианты.

Большой драматический театр вам помогает?

БДТ помогает, ведь я сотрудничаю с театром уже не первый сезон. Его помощь — техническая: специалистами, мастерскими. Еще очень помогает Музей стрит-арта в Петербурге. Они выделили мне большие помещения для работы, где я готовлю инсталляцию. Помогает и Академия художеств — своими студентами. Семен Михайловский сам предложил студентов, которые могут помочь, я не отказался. Отличные ребята! Галерея Марины Гисич помогла финансами.

Вы тоже вложились в проект?

Формально нет, но, как всегда в нашем царстве-государстве, деньги не приходят вовремя, поэтому меня поддержали и свои средства мне тоже пришлось вложить. 

Говорят, что посетителей российского павильона в Венеции будут встречать атланты. Ваши?

Нет, не мои, там будут и другие участники. А идея с атлантами — Михайловского, по-моему.

Если пофантазировать — представьте себе, что вы делаете проект для биеннале, но никто вас ни в чем не ограничивает и ничего не диктует: ни Михайловский, ни Эрмитаж, ни Пиотровский…

Я всегда так работаю, всегда делаю только то, что считаю нужным, всегда предлагаю то, что хочу. Свобода связана не только с политическим давлением. Всегда есть условия, сопротивление — материала, времени, обстоятельств. И чем больше складок, чем богаче ландшафт, тем интереснее работать.

Когда планируете отправить ваш проект в Венецию?

В начале апреля. Все поедет одним контейнером.

Все-таки Венеция не конец света. Есть ли жизнь после биеннале?

В июне еду в Прагу. Меня весной прошлого года пригласил туда Союз театральных деятелей России — принять участие в сценографической квадриеннале. 

Везу туда проект под названием «Театр сумасшедшего». Это что-то вроде Дантова леса, в котором художники балансируют на грани адекватности, маргинальности и гениальности. И продолжу работу над проектом для галереи Марины Гисич.