Рон Арад: «Когда я создаю работу, мне не интересно сколько она будет стоить»

Израильский дизайнер и архитектор Рон Арад, входящий в десятку самых востребованных в мире, празднует в этом году свое 65-летие. Изящные, гладкие, лентообразные предметы мебели, моментально переходящие в ранг произведений искусства, он создает из грубых и тяжелых материалов, чаще всего из стали. Серия работ Pressed Flowers («Спрессованные цветы»), привезенная для его ретроспективы в Галерею Гари Татинцяна, символизирует, например, разрушение, хотя сам художник убеждает: главное в его работах — гармония, будь это диван из листового материала или металлический стол для пинг-понга.

В кафе отеля «Балчуг Кемпински» TANR расспросила у дизайнера-экспериментатора о его стремлении избегать углов, о знаменитых архитектурных и паблик-арт-проектах, а еще о том, почему изобретать велосипед никогда не поздно.

После чего вам в голову пришла мысль сплющить машины Fiat и какой смысл несут эти работы?

Проект называется «Спрессованные цветы», и в первый раз я показал его еще в 2013 году. Мне хотелось увековечить исчезающий вид автомобиля, одну из самых маленьких машин в мире: теперь вы встретите такие разве что в Риме, там на них еще продолжают ездить. Я превратил нечто удобное и красивое в негодное и нефункциональное. Но разве не таков естественный процесс жизни (показывает видео, где под звуки птиц красный Fiat без каких-либо вмешательств медленно скрючивается, словно бы вянет, а потом «расцветает» обратно)? Перед тем как машины давил промышленный пресс, мы сняли колеса и убрали двигатель, в итоге удалось сжать корпус до 12 см.

Необычные методы работы с материалами — ваша визитная карточка. Как использование компьютерных технологий помогло вам в создании другой инсталляции выставки The Last Train?

Все началось с простого наблюдения: меня заинтриговало, что многие люди в поездах от нечего делать царапают что-то на стекле. Пишут пальцами что-то невидимое. Но если подышать на стекло или подсветить его, это станет заметным. В итоге я решил порисовать так же, как все эти незнакомцы, предложить новый способ другим художникам. Машина с помощью алмазного кольца, повторяя мои движения, выцарапывает их на стеклянной поверхности. Вы были на открытии? Там вы могли увидеть это устройство и «пробу пера» двух российских художников (Олега Кулика и Льва Евзовича из арт-группы AES+F. — TANR).

Когда вы создали свой самый первый предмет мебели (или правильнее сказать — скульптуру?) и что это было?

Наверное, самым первым было спасенное автомобильное кресло. Меня вдохновляют свалки и мусор, кресло я подобрал на кладбище машин в Хэмпстеде и превратил его в арт-объект. Я никогда не планировал создавать мебель и становиться дизайнером, этим я и отличаюсь от других коллег.

Что же тогда вы планировали делать?

Когда я придумал кресло, я знал больше о Марселе Дюшане и Пабло Пикассо, чем о каком-нибудь дизайнере или архитекторе. Я просто хотел создавать что-то.

Понимаете, когда я поступал в Школу Архитектурной ассоциации, у меня даже портфолио не было: во время вступительного конкурса я просто нагло спросил, что они хотят, чтобы я нарисовал. И, по-моему, это вполне соответствовало идее школы, в которой царил плюрализм и независимость. До этого в Академии искусств в Иерусалиме мы каждую страницу журнала «Арт-Форум» перечитывали как Библию. Лондонская школа была другой — прогрессивной, воодушевляющей, более продвинутой.

Как ваши архитектурные и паблик-арт-проекты связаны с локальным контекстом, с географией?

Все, что для меня имеет значение, — это небо, не город и не соседство с другой архитектурой, я на это внимания не обращаю. Когда я работал над проектом Музея дизайна в Холоне, каждый город на свете хотел быть похожим на Бильбао и иметь такую же архитектуру, какую Фрэнк Гери сделал для тамошнего Музея Гуггенхайма. Но меня не вдохновляет эта архитектура, я делаю художественные объекты. Здание должно приглашать внутрь, а не кричать о себе.

Кстати, я считаю этот Музей дизайна своим самым лучшим и важным проектом. Я даже отбивал его у раввинов, которые, согласно израильским традициям, на каждый порог публичного заведения должны вешать мезузу. Я был против нее, так как в моем музее нет порогов, нет границ и всего того, что можно было бы назвать наружным и внутренним пространствами, — оно же все открыто нараспашку.

Я сказал местным раввинам, что если они прикрепят свои штучки, все придется перестраивать. Так Музей дизайна стал единственным свободным и даже одним из символов Тель-Авива, хотя на самом деле он находится не в Тель-Авиве. Кстати, русские позаимствовали эту мою идею. Посмотрите на ваше здание музейного комплекса «Новый Иерусалим» в Подмосковье! Я ничего не знал о нем, пока мне кто-то не прислал его фото по почте.

Они похожи. Очевидно, что вам нравятся круглые формы, — такой была и ваша видеоинсталляция для проекта Roundhouse в Лондоне. Тогда вы проявили себя еще и как куратор?

Я хотел, чтобы люди вошли в произведение, как в дом, чтобы изображение как бы поглотило зрителя, при этом снаружи у него было бы все то же самое, что и внутри. Этого можно было добиться только с помощью гигантского круглого экрана. Из чего его сделать? Как?

Я придумал соединить тысячи силиконовых стержней, в итоге диаметр экранной площади составил 18 метров. Для видеопроекций я приглашал медиахудожников, например Мэта Коллишоу, Кристиана Марклея, Дэвида Шригли. Последний нарисовал забавный 8-метровый (во всю высоту экрана) комикс «Великан»: там уродец ходил по кругу и время от времени кричал, а дети пытались его обогнать. Теперь эта инсталляция путешествует по всему миру, сейчас она выставляется в Сингапуре.

Вы где-то говорили: «Очень редко я создаю что-то действительно необходимое. И с этой точки зрения я — художник». Вы говорите это и о дизайне тоже?

Я могу делать что угодно: я создавал дизайн для солнечных очков, для флаконов духов, для скульптур, у которых нет никаких функций, и для тех, у которых она есть. Не помню этой фразы, но если вы о том, что дизайн уходит от функциональности, то вы неправы.

Но на вашем диване в Галерее Татинцяна вряд ли сможет прилечь нежданный гость.

Дизайн — это самое комфортное явление, существующее в нашей жизни. Это в первую очередь история о комфорте, даже если работа и претендует на статус искусства. Удобство и эстетика идут вместе, они помогают друг другу. Одна из моих самых последних работ Useful, beautiful, love выполнена из ствола большого кедра. Этот ствол огромный и очень тяжелый, а у меня он парит и качается. Что интересно, на него можно присесть и покататься, я вырезал в нем сиденье. То есть это произведение искусства, но при этом оно весьма функционально. Вы видели мой велосипед, у которого металлические цветы вместо колес? На нем вполне можно ездить. Я назвал его Two nuns — «Две монахини», но это слишком грязная шутка, я не буду вам ее пересказывать. Так что говорю это всем: никогда не отказывайтесь даже от самых невероятных идей! Никаких правил нет.

Почему мебель может стоит дороже, чем арт-объект?

Когда я создаю работу, мне не интересно, сколько она будет стоить, как формируется ее цена. Я просто делаю эскиз, мы с моими сварщиками работаем в студии. Когда она выходит на вторичный рынок, мне о ней уже ничего не известно. Что касается цены, то на все работы, сделанные лично мной, она непристойная, это какие-то огромные цифры. Но ведь я также создаю дизайн для мебели Vitro, Moroso и других, предназначенной для продажи в магазинах. Для людей, которые переезжают в новый дом, строят будущее. Я не прочь делать обычную мебель, мне это нравится.

Выставка-ретроспектива Рона Арада в Галерее Гари Татинцяна до 1 февраля 2017 года.

The Roundhouse — концертный зал в Лондоне, получивший известность в 1960-х — 1970-х годах как важный центр британского андерграунда, затем панк-движения и «новой волны». Первоначально использовался как паровозное депо, потом как склад алкогольной продукции, после войны какое-то время был театром. Уже в 2004 году перепроектирован Джоном МакАсланом, а с 2006 года The Roundhouse превращается в площадку для всевозможных творческих экспериментов.