Андрей Сяйлев: «Художник — профессия общественная»

В новом столичном пространстве PA Gallery на Волхонке зрителя встречает вентилятор, который при приближении к нему вращается все быстрее, как и закрепленные на нем часы с циферблатом. В углу, будто унесенная ветром времени, лежит куча опилок. Выставка называется «Время дует. Возмущение материи». Время здесь не только сдувает, но и спрессовывает. Аллегорией этого служат кирпичи: на них выбиты названия важнейших, по версии ИИ, литературных произведений. История сохранила лишь крупицы из потока событий, случившихся за 5 тыс. лет письменной истории человека, констатирует Андрей Сяйлев. О том, что останется от нашего времени, мы рассуждали вместе с самарским художником.

Зачин выставки — с ускоряющимися вентилятором и часами — во многом про эффект наблюдателя, ведь сам зритель влияет на объект. Эта мысль у вас стала результатом длительных творческих практик?

Да, это один из следов моих практик, которые всегда про текущий момент, про способы его проживания и регистрации в нем. Время, как мы знаем, понятие относительное. Я выступаю с позиции не художника, а антрополога или историка. Моя задача — сменить ракурс восприятия. Одна из первых моих инсталляций называлась «За предел вовлеченности», в ней кирпичи подобны капсулам времени. Кирпич — геометрическая противоположность природного хаоса, он подобен биту в компьютере — наименьшей единице измерения информации, элементарной частице.

Стружки на выставке, как и кирпичи, должны окраситься персональным впечатлением каждого зрителя. У меня была идея сделать к вентилятору и стружкам пару в виде лэптопа с мессенджером, куда бесконечно приходят уведомления. Художник и теоретик Станислав Шурипа в одной дискуссии сказал, что, если современный человек потеряет способность забывать, он сойдет с ума. Замечаю, что мозг все чаще вытесняет из памяти какие-то регистры. Если ты в густом напряженном потоке, порой необходимо фильтровать и забывать.

Сейчас вы работаете в самых разных медиумах — от кинетической скульптуры до керамики и живописи. А что дало базовое художественное образование?

Художественное училище и пединститут в Самаре — достаточно традиционная, но крепкая школа. Я вырос в Куйбышевском районе, это как Текстильщики для Москвы. Когда поступил в художественное училище — как будто попал в санаторий: наконец не надо доказывать свое право на существование. Я учился на «дизайне среды». До третьего курса впитывал все как губка: и живопись, и сценографию. Подружился с Володей Логутовым (художник, куратор, педагог, организатор группы «Лаборатория» (2010–2014), куда входит и Сяйлев. — TANR). Начиная с третьего-четвертого курса пошли поиски, тяга к акционизму. Это был конец 1990-х. Мы читали в библиотеке «Художественный журнал» и воодушевлялись городскими интервенциями художников Нели и Романа Коржовых.

Тогда вы начали рисовать на улице?

Я никогда не выступал исключительно как стрит-артист. Скорее, это была целая пригоршня практик: мы снимали странные видео вроде антипутеводителя по злачным местам Самары, делали перформансы, рисовали. Но мне скоро наскучил стрит-арт. В целом удивительно, как быстро выпала в осадок, забронзовела эта практика, ведущая от пещерной живописи к граффити Нью-Йорка 1960–1970-х. Тогда я начал размышлять с позиции зрителя — что я почувствую, когда увижу это высказывание, — или с точки зрения того, что может остаться в музее будущего. Исходя из этого, я действую. Наверное, здесь сработала профдеформация: дизайн среды модерирует пространство. Художник — профессия общественная, твоя ноша — сохранить, приумножить, создать новый культурный код. В итоге пришел к формату, который немецкий художник Йозеф Бойс обозначил как «социальная скульптура». Создавать ситуации, провоцировать встречи кажется мне очень важным. Я могу и должен это делать, чтобы не рвалась социальная ткань. Это в какой-то степени терапевтическая практика через человеческий контакт.

В проекте «Общее решение» (2021) люди выбирали, каким цветом красить забор Самарской ГРЭС. Самая толстая полоса была синих тонов. Это и для вас символический цвет. Почему?

Лично меня привлекает цветовая дихотомия холодного синего и теплого древесного (золотого), его глубина, которая подсвечивает ракурс восприятия, потоки материи. В картинах на выставке на Волхонке я использую кобальт.

А проект «Общее решение» появился, когда принимали поправки к Конституции и все вокруг обсуждали, как работает общественное голосование. Тогда ребята из команды «ВолгаФеста» попросили что-нибудь сделать со стеной. Это несколько метров забора ГРЭС, которые отделяют одну очередь набережной от другой и перекрывают доступ к Волге. Я решил препарировать понятие коллективного выбора, анатомию коллективного принятия решения. Где кончается роль субъекта и начинается роль объекта? Как включить в их отношения иного (природу), раскачать концентрацию человека на самом себе?

Сделали онлайн-ресурс и вместе с менеджерами ГРЭС выбрали 20 цветов из RAL-таблицы. На сайте можно было прочитать о каждом цвете (а там были интересные оттенки: например, «красный глинский» или «пляжный»), отдать свой голос за один из них. Голосование шло два месяца, а потом мы покрасили забор во все 20 цветов. Толщина полос соответствовала числу голосов.

Сколько голосовали за синий?

За самый популярный — 13%. Он называется «рыбная бирюза». Но было еще семь оттенков синего: «курмышевый», «вечерний Струковский», «пурпурный на дне», «ночной волжский», «синяя Волга», «студеная лазурь» и «весенний Проран». Поэтому синего получилась толстая полоса. Видимо, подсознание горожанина считывает в нем Волгу, к которой все хотят открыть доступ.

После тема вытекла в городские паблики, и самарские власти объявили конкурс на разработку проекта набережной, чтобы она не была разделена ГРЭС. И вот спустя пять лет в утвержденный проект внесли доработки, и его вроде бы собираются реализовывать в ближайшее время. Из ГРЭС планируют сделать музей, и откроют доступ к воде.

То есть работает — «социальная скульптура» меняет среду?

У меня в голове базовым был сценарий, как и в проекте «Усиление контраста» (2013), где обваливающийся кусок фасада библиотеки я замостил книгами.

Это была прекрасная интервенция: книги вместо кирпичей подпирают разрушающийся фасад библиотеки. Ее потом отреставрировали?

В итоге да. Было интересно наблюдать, как реагирует общество. Я ведь сделал интервенцию анонимно. В Сети строили всякие теории — что сами библиотекари привлекают внимание. Писали: «О! Как креативно! Штукатурка облетела — книги оголились». Было много и хейтеров. Хотели даже завести дело. Мне было важно проследить, как развивается сценарий, когда я не могу контролировать последствия.

Вас называют представителем «самарской волны». А что ее отличает?

У меня есть товарищ Илья Саморуков, с которым мы участвовали в группе «Лаборатория». Он ввел понятие «волн» в контексте анализа самарского актуального искусства. Я, видимо, в первой волне. Но важно не это, а то, каким эхом разливается эта волна за пределы Самары, как обогащает общий культурный дискурс. «Самарская волна» — это про темпоральность, обыденность, особенность не казаться, а быть. Самара дико красива, почти как Флоренция после чумы XIV века, многослойна и руинирована. Она стоит на реке и делится на правый и левый берег. В самарское устройство, в описание ее психогеографии я бы ввел понятие из философии стоиков «дихотомия контроля». На левом берегу Волги находится старый город. Там ты должен действовать по правилам, выполнять некую роль, ты часть большего порядка. Правый — берег природы. Пять минут на моторке — и попадаешь в дичь. Это берег-антагонист, берег антиповедения, ритуального бесчинства. В 1960-х начали делать моторные лодки, и горожане стали осваивать правый берег — сейчас там своего рода фавелы.

Ваша инсталляция «Фонтан» украсила сад нового филиала Третьяковки в Самаре. Как ее обслуживать? Может, задумано, чтобы фонтан из советской посуды старел?

Вся посуда была куплена у бабушек, которым я объяснял, что из нее сделаю работу для Третьяковской галереи. Для них это все выглядело так, что их кастрюли в Кремль попадут. На финальном этапе монтажа мы покрыли кастрюли и тарелки защитным лаком от коррозии. Но потоки уже смыли лак, появились ржавые подтеки, конструкция немного покосилась. Движение воды пошло чуть в другую сторону. Для меня это все равно что соавторство со временем.

А как поживает «Птичий квартал» — заселились ли в старые почтовые ящики, которыми вы умостили целую стену, птицы, как было задумано?

Это долгоиграющий проект. Стена находится напротив Главпочтамта. Ящики для птиц тоже отдавали люди. Мы объясняли им, для чего они нам нужны. Всего их 150. Мы посадили там девичий виноград (плющ в простонародье), с годами он оплел ящики, создав структуру живого и неживого, человеческого и природного. Предполагается, что там поселится колония домового воробья, которому нужна кормовая база. За домом, к счастью, есть заросший травой пустырь.

Собирались заселять воробьев весной, но отвлекся на мастерскую, которая у меня появилась рядом со сквером. Через два дома — галерея «Виктория», мы с ними в сотрудничестве. Кстати, в этом доме почти 150 лет назад работал художник Николай Симаков. Он вместе с императорской армией ходил в персидские походы, собирал азиатские альбомы. Но в истории он остался как автор эскиза знамени для полка болгарских ополченцев (во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов. — TANR). Сейчас это официальный флаг Самары.

Часто думаю об этой преемственности поколений, как будто диалог художника с художником — из разных времен. Что автор должен создать, над чем работать, чтобы результат его деятельности эхом раздавался во времени, хотя бы на 150 лет вперед?.