Юрий Кротов: «Мы рисовали все, что мы хотели»

Как вы, пацан из кубанской станицы, вдруг начали рисовать? В семье же художников не было?

Нет! У нас было два колхоза: один — рыболовецкий, один — сельскохозяйственный. Отец работал в сельскохозяйственном. Комбайнер. А мама в рыболовецкой бригаде кухаркой была. А рисовать… Меня тоже удивляет, как так получилось. Не знаю, откуда это, но я постоянно рисовал маленьким. Календари были у нас советские: Ленин там, Маркс, рабочие… И я с календарей все эти картинки перерисовывал.

У нас в колхозе был художник-оформитель Полугаев Георгий Алексеевич. Плакаты всякие делал. Отец меня отвел к нему, когда мне было восемь лет, показал рисунки мои. Тот решил со мной заниматься, стал моим первым учителем. Он был любителем, но искусство хорошо знал. Все, что у меня есть, — все было заложено им.

Но это же станица — как же друзья, всякое хулиганство?

Знаете, хорошо помню момент, когда я вообще понял, что буду рисовать, несмотря ни на что. В общем, лето, мы целые дни на речке. Купаемся, прыгаем в воду с тарзанок. Все загорелые — почти фиолетовые, а брови и волосы — белые.

Георгий Алексеевич мне дал задание — нарисовать пейзаж, реку. И вот я пошел с пацанами на речку... Они там все прыгают, а я сижу и рисую. Они кричат: «Юрка, давай к нам! Юрка!» Мне так хочется к ним, но и рисовать надо. И внутри такая борьба-борьба... И вдруг я почувствовал, что как бы отделился от них. Они все там, а я тут, я уже художник.

Года три я вот так занимался. А потом Георгий Алексеевич решил поехать со мной в Москву, чтобы я куда-нибудь поступил. То есть человек просто взял меня и повез.

И в Москве никаких связей у него, конечно, не было?

Ничего не было! Никаких связей. Мы с ним приехали, он сразу пошел со мной в Министерство культуры Советского Союза. Пришел туда, сказал: «Вот есть талантливый мальчик. Надо его посмотреть». Собрались люди, начали смотреть мои работы. Я с ними еще говорил на нашем кубанском диалекте — смеси русского и украинского, что их очень забавляло. Но мои работы им понравились.

Подождите, то есть люди в Минкульте взяли и стали общаться с людьми с улицы?

Да, именно так. Они сказали: «Есть художественная школа, специальная художественная школа в Москве. Можно туда поступить, но там закончились экзамены». Попросили оставить работы: они соберут комиссию и решат.

Мы уехали в станицу. И вот уже осень — и ничего. Я понял: надо смириться, не взяли. И вдруг письмо: я принят без экзаменов в Московскую среднюю художественную школу, сразу во второй класс; жить буду в интернате — надо взять с собой полотенце, теплые вещи… Да, было страшновато ехать в Москву, но мама сказала: «Решай, сынок, как ты хочешь». И я поехал.

Конечно, я думал, что я весь такой самородок. Смотрю: а там все гораздо лучше меня рисуют. У нас был преподаватель рисунка. Он мне говорит в конце семестра: «Ты, Юра, молодец, уже многим наступаешь на пятки. Ставлю тебе… (Тут я приосанился.) Ставлю три. Ладно, три с плюсом».

Спустя годы мы с ним встретились в Париже. Я ему этот момент напомнил. Он улыбнулся: «Тот случай, когда ученик превзошел учителя».

И потом Суриковский?

Школу я окончил на отлично, был одним из лучших. Но в институт не поступил. Это для меня загадка до сих пор: на экзаменах мне поставили двойки и тройки. И я уехал домой. Думаю: ну а что, все равно надо двигаться, работать. И остаток лета рисовал там пейзажи. Потом ушел в армию. Служил в Куркине, рядом с Химками, где теперь жилой район. И через год мне дали большой отпуск, чтобы я снова поступал в Суриковский. В этот раз были одни пятерки. Как это так? Не понимаю. Я сам выбрал мастерскую Глазунова.

Вот это самое интересное. Что он был за мастер, преподаватель?

Он был, скорее, организатор и вдохновитель. Рисунок и живопись вели другие преподаватели, хотя на общем уровне Илья Сергеевич, конечно, участвовал. Он учил нас просто классическому искусству. Он ни в коем случае не хотел, чтобы мы ему подражали.

А все эти его святые с большими глазами — это к учебе отношения не имело?

Нет. Он говорил: «Это — мое, а вы должны свое делать. Но, чтобы делать свое, надо иметь хорошее образование». У него было выражение: образование — крылья, которые дают художнику возможность летать.

У меня был портрет мамы (я вообще ее много писал). А тогда я был первокурсником и эту работу показал Глазунову. Портрет ему очень понравился, он его потом часто вспоминал. Я рассказал маме. Она была так счастлива! «Сам Глазунов мой портрет хвалил!»

Но человек он был очень импульсивный, просто ураган. Когда он появлялся в училище — это было что-то. Энергии у него было: хватило бы на тысячу человек! Понимаете, в институте тогда атмосфера была немного затхлая, и все стремились к Глазунову, потому что у него было интересно. Он устраивал нам практику в Эрмитаже, организовывал поездки в Италию…

То есть он был, скорее, менеджер?

Скорее, да. Хотя он с нами постоянно общался. Мог такое сказать о твоей работе — ощущение, будто тебя раздавили.

В выражениях не стеснялся?

Не стеснялся. Но по прошествии лет я понимаю, что это все было правильно. Хотя в те моменты я — да и не только я, многие — обижался. С ним у меня было несовпадение, потому что я тянулся больше к пленэру, а у него больше акцент на классике, на чем-то в эрмитажном духе. И он на меня давил, а я сопротивлялся.

Как-то все поехали в Эрмитаж на копирование, а я уехал на этюды к себе в станицу. И мне рассказывали, что приходит Глазунов: «А где Кротов? Опять пишет три луковицы на пеньке?» Его это очень раздражало. Был момент, когда он даже со мной не разговаривал. Но, если он видел хорошую работу, мог искренне восторгаться.

Как-то я написал домашнюю работу — натурщицу. Женщина была с очень интересным лицом. В нем было что-то врубелевское, библейское. Я написал ее на фоне витража в профиль. Это была середина 1980-х, время сложное, и работа моя была в духе времени — немного изломанная. И вот начинается просмотр. Идет Глазунов. Смотрит: «А это кто? Кротов? О Юрочка, я снова в тебя поверил! Это прямо Репин! Это наша жизнь!»

А потом я написал боксера со сломанным носом, причем сделал как бы такой ренессансный портрет — на черном фоне в профиль. Был просмотр. Там и Глазунов был, и Таир Салахов. (Салахов, кстати, меня всегда очень поддерживал, хотя мы не были особо знакомы.) Мы, студенты, не были на просмотре, но мы хитрили, прятались за стенкой, где было отверстие, через которое весь зал видно. Дошли до меня. Салахов говорит, что надо за мои работы пятерки ставить. Они уходят. Вдруг Глазунов один возвращается, смотрит на этого боксера (а я, прямо напротив, через это отверстие смотрю на него). И Глазунов вдруг: «Какой портрет хороший!» И кричит остальным: «Смотрите, какой портрет!»

Так что он мог совершенно искренне радоваться. Его личное отношение к человеку тогда не имело значения. Противоречивая личность. Человек непростой.

Когда я оканчивал училище в 1992 году, он уже делал свою академию и пригласил меня туда преподавать.

Но вот смотрите: вы окончили в разгар 1990-х. А это же время, когда художникам было вообще нечего делать. Людям выжить бы — какая там живопись?!

Да, полная разруха. Но будто кто-то там сверху меня ведет. У моих друзей-однокурсников были какие-то знакомства во Франции. В Париже они продавали работы через аукционный дом Drouot. Был очень большой спрос тогда на все эти пленэры, на солнце. И они позвали меня.

То есть, как всякий приличный русский художник, вы оказались в Париже?

Это вообще поразительно. Причем мы там не мыкались, как многие из наших, а сразу имели работу. Мы рисовали все, что мы хотели. Все эти бульвары, море в Каннах…

Фактически как Коровин.

Да, он самый мой любимый художник. Он и Серов.

Получается, сейчас ваши работы с того аукциона висят в домах по всей Франции…

По всему миру.

Вот мне интересно: вы, пацан из станицы, вдруг — хоп! — и Париж. Какие эмоции?

Париж ошеломил, конечно. Лувр, д’Орсе. Еще на контрасте с Москвой, которая тогда была грязная и мрачная. А тут — праздник жизни. И ты востребован. И все счастливы, и ты счастлив. Вскоре я мог уже по-французски общаться. Сейчас подзабыл, но, если приеду во Францию, спустя неделю все это вернется.

Вы художник в Париже, деньги есть. Не понесло во все тяжкие?

Нет. У меня тогда уже семья появилась, мне для нее зарабатывать надо было. Конечно, хорошее вино — с удовольствием…

Но не как Модильяни?

Нет-нет, совсем не мой стиль. Естественно, были радости жизни... Как ты напишешь парижский бульвар, если не посидишь в кафе и не порадуешься жизни, винца не выпьешь?

То есть в Париже вы, по сути, состоялись как художник. Но в России же никакого арт-рынка толком не было? Когда вы почувствовали себя востребованным здесь?

Наверное, примерно году в 2007-м. Есть такой значительный человек — Андрей Филатов (коллекционер, основатель художественного фонда Art Russe. — TANR). Он мне делал интересные заказы. Он приглашал к себе (у них очень красивая вилла на Лазурном Берегу), и я написал его прямо на фоне моря. Такой живой портрет! Потом он мне сказал: «Делаю вам заказ на лето. Пишите что хотите». Это было очень приятно. И я уехал в станицу, написал серию работ с лошадьми... Потом одного мужика нашего, очень интересного. Он такой простой, бесхитростный, но с характером. В нем что-то вечное я увидел: лодка, рыба, наши разговоры о жизни…

Вместо того чтобы пожить на Лазурке и писать яхты, вы поехали в станицу к мужикам?

Так это была моя мечта! А тут еще мне хорошо платят за это.

Слушайте, у вас был интересный эпизод: вы писали шахматистов. Это как вдруг?

Это тот же Андрей Филатов. Он глава Федерации шахмат России, и он организовал шахматный турнир на звание чемпиона мира в Москве. Гельфанд и Ананд (претенденты на звание чемпиона мира по шахматам в 2012 году Борис Гельфанд и Вишванатан Ананд. — TANR). Причем в Третьяковской галерее. Филатов пригласил меня туда как художника. Я наблюдал за всем: за открытием, на самом шахматном турнире сидел, делал эскизы. И потом написал две работы. Один сюжет — открытие турнира, там Мацуев играл. А вторая работа — сами претенденты. Все это происходило на фоне врубелевского «Демона», и мне понравилось такое сочетание. Я смотрел, как они играют. В этом тоже было что-то демоническое: такое внутреннее напряжение. То есть они сидят, ничего, казалось бы, не делают — но просто электричество в воздухе. И они разные. Гельфанд очень эмоциональный, за голову хватается, а Ананд — он как удав, вообще без эмоций. И вот эта борьба между ними, напряжение. Один вариант работы подарили Ананду как чемпиону мира.

Вы производите впечатление человека абсолютно вне тусовки. Художников я многих знаю: у них группы, семьи, встречи, пьянки. А вы как будто сам по себе. Это так или мне кажется?

Это так, да. Нет, я со всеми нормально общаюсь, у меня друзья — художники. Но как-то мне больше нравится одному.

А как вас находят заказчики при такой скромности?

Наверное, сарафанное радио. Кто-то видел мою работу дома у знакомых, кто-то — в галерее. Узнают телефон, звонят.

В станицу часто ездите?

Сейчас, когда мамы не стало, реже. Но в конце лета поеду. Душа требует. Там остался наш садик вишневый, его мама сажала. У меня есть работа: мама в этом садике с цапкой… Или как это по-вашему?

Тяпка, наверное?

Да, тяпка. Мама с этой тяпкой, рядом — кошка, сад цветущий. Это был последний мой ее портрет. Мама говорила: «Вот если я хочу в рай — чтобы там был такой садик».