Элмгрин и Драгсет: «Вы можете позволить себе быть нелепыми»

Художники сотрудничают с 1995 года, и во всех своих остроумных проектах, будь то установка бутика Prada в техасской пустыне или превращение залов текстиля Музея Виктории и Альберта в дом вымышленного пожилого архитектора, они задают институциям и всем нам неудобные вопросы. Несмотря на их вечно шутливый тон, мир искусства относится к ним со всей серьезностью. В 2009 году они стали первыми художниками, в распоряжение которым отдали целых два павильона Венецианской биеннале одновременно, а в 2017-м — первыми художниками, которым доверили курировать Стамбульскую биеннале. 

В лондонской Whitechapel Gallery открылась первая британская ретроспектива дуэта, охватывающая два с лишним десятилетия их сотрудничества. В ней участвует созданная специально с учетом расположения галереи и окружающей застройки новая site-specific-инсталляция Elmgreen & Dragset, в которой они продолжают разоблачать структуры власти, лежащие в основе нашей повседневной жизни, претенциозность и лицемерие художественной среды и общества в целом. Но художники считают, что мы все же можем сделать мир чуточку лучше — создавая и воспринимая искусство.

Ваша выставка в Whitechapel Gallery называется «Вот так мы прикусываем язык». О чем говорит это название?

Ингар Драгсет: Смысл в том, что мы прикусили язык, потому что сейчас происходит огромное количество совершенно безумных вещей, и наше привычное понимание мира, понимание нормального поведения, восприятие сограждан — это все попросту больше не работает. По сути, никто не понимает, как на это реагировать и что говорить. Все изменилось. Мы как граждане ведем себя по-другому, наши лидеры ведут себя по-другому. Мы по-другому идентифицируем себя, изменились наши представления о рабочем классе, сексуальности, окружающей среде, сообществе — обо всех этих вещах.

Майкл Элмгрин: Название «Вот так мы прикусываем язык» связано с тем, что случилось с британской культурой и с идеей Brexit, выхода Великобритании из Европейского союза, а теперь распространилось на весь остальной мир. Люди так сильно боятся и так сильно беспокоятся о том, как они преподносят себя на публике, что в итоге испытывают постоянный дискомфорт в любой ситуации, даже со своими друзьями и родственниками. А в результате, разумеется, возникает озлобленность, которую все мы видим, когда люди вымещают злость на меньшинствах и скучают по старомодным ценностям, которые либо в принципе никогда не существовали, либо были ужасающе жесткими и репрессивными.

Для выставки 2006 года Welfare Show («Выставка всеобщего благосостояния») вы превратили залы лондонской галереи Serpentine в череду мрачных неуютных пространств разных общественных учреждений, в которых царила гнетущая атмосфера социального нездоровья. Сегодняшний мир бесконечно страшнее тогдашнего — нет ли у вас ощущения, что вы продолжаете с того же места, где остановились с той выставкой?

М.Э.: Та выставка была посвящена проблемам, связанным с гражданским пространством, а выставка в Whitechapel — о том, что гражданского пространства больше не существует. Так что в Whitechapel вы попадете в заброшенное, совсем развалившееся помещение; его выкупили некие инвесторы, и вскоре здесь сделают закрытый клуб. Но пока что оно по-прежнему заброшено и разрушено, так что одновременно это психологический портрет многих из нас: мы сохранили сентиментальную веру в ценность гражданского пространства, общественных мест, мы покинуты и заброшены и ждем, когда нас кто-нибудь купит.

И.Д.: Мы часто берем за отправную точку работы саму институцию, место, где она расположена, и окрестности, а также то, что происходит с этой территорией. Очень интересно, что история Whitechapel началась с идеи, связанной с образованием и гражданским пространством, с желанием нести искусство и культуру в массы (в конце XIX века это был один из самых бедных и неблагополучных районов города с очень разнообразным этническим составом населения, по легенде именно здесь орудовал Джек Потрошитель. Whitechapel, открытая в 1901 году, была одной из первых публичных галерей Лондона. — TANR). Надеюсь, галерее ничего не угрожает, но вечная безопасность не гарантирована никому и ничему. Мы не единожды видели, как скупаются детские площадки и общественные здания, а на их месте вырастают комплексы элитного жилья и отели.

Пространство нью-йоркского Bohen Founda­tion вы превратили в станцию метро, галерею Victoria Miro — в ночной клуб, а два павильона на Венецианской биеннале — в дома вымышленных коллекционеров. Почему вам так важно преобразовывать художественные пространства во что-то другое?

М.Э.: Мы часто стараемся создать особую обстановку, которая отличалась бы от обычного выставочного пространства. В Лондоне много фантастически интересных художественных институций, но, когда вы ходите от одного белого куба к другому и видите работы разных художников в очень похожих пространствах, это может притупить ваше любопытство, вашу открытость и восприимчивость. А мы пытаемся вырвать людей из рутины художественных выставок и поместить их в абсолютно иное пространство, и по контрасту, внезапно оно позволяет увидеть искусство и легче воспринять его благодаря этой странной обстановке.

Как вы работаете? Вы придерживаетесь какой-то системы? Раньше вы жили вместе, а сейчас порознь. Это как-то изменило ваши методы работы?

И.Д.: Самое смешное, что мы никогда не садились и не обсуждали систему. Идеи возникают очень по-разному, из разных источников: в путешествиях, после того как мы увидели экспонат в историческом музее или прочли в газете плохие новости. Вечер в городе, вид за окном, да просто сосед, в шортах курящий на балконе, — все это может стать таким триггером, спусковым крючком. Случайные наблюдения запускают диалог. 

М.Э.: Мы уже такие старые, что даже не способны представить себе, как можно работать по-другому. Мы слишком ленивы для того, чтобы работать по отдельности. Если бы мы делали вдвое меньше того, что делаем сейчас, это было бы очень плохо. Можно сказать, что нас привлекает формат диалога, это и есть наш рабочий процесс. Бесконечные обсуждения идей и того, как их воплотить, разговоры об эстетике и о политике — из всего этого и возникает наше искусство. Но диалог идет и тогда, когда мы работаем с другими художниками, кураторами или институциями; кроме того, существует и диалог со зрителями. Искусство — это в некотором роде предлог для диалога, предлог для бесконечного обсуждения важных вопросов.

У вас обоих нет формального художественного образования, вы оба пришли в искусство из других дисциплин (Майкл был писателем и поэтом, а Ингар — из театра и перформанса). Насколько это важно?

И.Д.: Один из самых больших плюсов входа извне заключается в том, что в этом случае ты не так боишься авторитетов и, наверное, не так строго придерживаешься правил, ведь ты не вырос на них. А когда ты наконец узнаешь правила, уже слишком поздно, чтобы им следовать.

М.Э.: Я не перестаю удивляться, насколько высокомерен художественный мир по отношению к своей аудитории и как плохо он ее знает. Это единственный вид искусства, который существует в замкнутой и направленной внутрь самой себя системе, состоящей из очень ограниченного числа участников. Когда вы работаете в театре или пишете, вам необходима аудитория, потому что, если ваши книги не продаются, зрительный зал пуст, это значит, что вы потерпели неудачу. Думаю, тот факт, что мы пришли из других дисциплин, очень важен. Я считаю, что не стоит смотреть на людей сверху вниз, но это не значит, что надо быть популистом, пытаться делать хиты или стремиться привлечь миллионы людей. Тем не менее обычный посетитель выставки важен мне ничуть не меньше, чем критик, коллекционер или куратор. Мне по-настоящему нравятся зрители.

Но что может сделать искусство? Есть ли от него какая-то польза, кроме того, что оно отражает наш ужасный мир, заставляя еще больше ужасаться?

М.Э.: Искусство способно давать надежду, потому что существуют идиоты, которые без какой-либо причины делают нечто, требующее от них огромных усилий, и при этом уверенные, что оно того стоит. Такое поведение называется «цивилизация». Делать эти бесполезные вещи — это и есть «быть цивилизованным». Искусство может сделать нас менее робкими. Если эта институция решается экспонировать Элмгрина и Драгсета, двух взрослых людей, которые говорят, что важно играть с реальностью в кукольные домики и тратить силы на то, чтобы создавать для зрителей такие выдуманные вселенные, то значит, и вы, зрители, можете позволить себе быть нелепыми. Вы можете быть свободными и наплевать на то, что подумают о вашем поведении другие. Поэтому я считаю, что искусство может сделать нас менее робкими. Политики-популисты способны манипулировать только робкими людьми.

И.Д.: Искусство — отличное средство, чтобы поддерживать этот огонь.