Самое трудное дело

Да, Гелий Коржев страшный. Это понимаешь не сразу. Тем более что вид у книги-альбома — огромной, на 800 страниц, с тяжелыми глянцевыми страницами, — на первый взгляд, вполне академичный. А внутри — обжигающая жизнь, противоположная всякой глянцевости, отрицающая ее категорически.

Мягкий, сытый блеск избранной для издания бумаги даже мешает воспринимать изображенное на этих страницах. И не потому, что лампа отсвечивает. Тут бы шершавое, грубое. Что ни картина — то прямое высказывание (одновременно напряженно-символическое). И каждая — сгусток мирообразующих сил. Схватка их. Не только лица, но даже предметы — топор, глиняный горшок, плетеный туесок — гудят от переполняющего их большого трудного бытия.

И это «социалистический реализм»?

Первая же репродукция — «Влюбленные» (1959) — бьет наотмашь. Двое сидят на булыжной мостовой. Он — седой, обветренный, в крупных морщинах, со шрамом через все лицо. Мудрые горькие глаза, тяжелые мощные руки. Она прильнула к нему, лица не видно. Волосы кое-как зачесаны назад — не до красоты, грубый загар на руках. Оба — сильные и усталые. Разница между ними — лет 25. В этих измученных сильных людях хочется вычитать приговор тому, что устроили большевики нашей стране. Художник видел иначе.

«…Я увидел в нем, — говорит он о прототипе героя, — одного из тех, кто всю свою жизнь отдал своей стране, своей партии, своим идеалам, никогда не требуя что-либо для себя лично».

Дальше будет много такого, что сегодняшний глаз упорно прочитывает как приговор и обвинение, не только тому, что делалось в СССР, — веку вообще. «Победитель» (2012) — одноногий инвалид с костылем и скомканным, как тряпка, и победно поднятым красным флагом. Еще «Победитель» (2007) — ленинградец, черный от голода блокадной зимы. Измученный бессонницей старик, весь морщины и шрамы (не тот ли влюбленный с картины 1959 года?) — «Старые раны» (1967). Страшные наброски 1970-х к картине «Переселенцы»: женщина склоняется над умершим в дороге. Матери с мертвыми детьми. Материал к несостоявшимся картинам о концлагере: «Побег» (1980-е), «В клетке» (конец 1960-х — начало 1970-х). Наброски 1980-х к неосуществленной картине «Европа 1939»…

Но Коржев куда сложнее приговоров и обвинений. Для него все это — усилия понять, что произошло и происходит с его современниками.

Единственный в своем роде

«Издание, посвященное жизни и творчеству художника, мыслителя, педагога, общественного деятеля Гелия Михайловича Коржева», — как с самого начала сказано во вступительном слове к каталогу, — единственное в своем роде». В этой громадной «книге жизни» художник представлен с небывалой прежде полнотой — и все-таки не весь. Более 1,6 тыс. репродукций работ, что, утверждают составители, «далеко не исчерпывает его художественного наследия».

Огромный был человек. Здесь не только картины (а также этюды, эскизы, наброски и черновики, графика), но и собственные тексты Коржева: дневники, заметки, доклады, выступления, из которых видно, как он понимал смысл своей работы. И да, составители правы, в рамки «общепринятых искусствоведческих понятий» он не умещается. Все, что он делал, — свидетельство о судьбе человека в XX веке. Так и хочется сказать: перед лицом того Бога, в которого Коржев не верил.

Себя Коржев считал реалистом не «социалистическим», но «социальным». Он не кривил душой, он этого вообще не умел. Правду он ценил выше всего.

Антропология на марше

«Политический термин „социалистический“, — настаивал Гелий Коржев, — не подходит к слову „реализм“, который работает в области культуры. Я для себя определил термин „социальный реализм“, что означает жизнь человека во всей сложности. И сразу появилась общность с русской культурой, ее проницательная человечность… Принадлежность к социальному реализму делает автора звеном в великой цепи мастеров и дает осмысленность всему творческому процессу».

Если красота — та часть ужасного, которую, по мысли Райнера Марии Рильке, мы способны вместить, то Коржев был из тех, кто вмещает больше обыкновенного. «Жизнь человека во всей сложности» явно выходила за пределы заявленных самим художником рамок социального. Достаточно взглянуть на цикл «Тюрлики» о выходе за пределы человеческого. С картин на нас смотрят жуткие свиноподобные монстры. Чистая бесовщина. Это страшнее и глубже карикатур — тут сама метафизика. Босх, Брейгель, Гойя.

Свою работу — дело художника вообще — Коржев видел как служение. Это настолько мощная и безусловная этика, что действительно уже метафизика.

«Художник, — писал он, — может служить:
1. материальным благам,
2. самому себе,
3. власть имущим,
4. искусству,
5. народу (последнее — самое трудное дело)».

Разумеется, для себя Коржев не мог не выбрать самое трудное. Нимало не обманывавшийся насчет коммунистического проекта, он сам по душевному типу был из тех, кто «всю свою жизнь отдал… своим идеалам, никогда не требуя что-либо для себя лично». И поэтому он такой. Мощный. Пристальный. Подробный. Беспощадный. Страшный.