Кандида Хёфер: «Меня влек концепт»

В рамках Фотобиеннале-2016 в Мультимедиа Арт Музее на Остоженке открылась выставка «Эрмитаж. Дворцы Петербурга», на ней можно увидеть снимки, сделанные Кандидой Хёфер в 2014 году для Государственного Эрмитажа. Знаменитая представительница дюссельдорфской школы фотографии рассказала TANR, почему она снимает огромные интерьеры без людей, что для нее важнее — красота или концепт, а также что она думает о соперничестве Москвы и Петербурга.

Это ваш первый визит в Россию? Как возникла идея проекта в Петербурге?

Я уже бывала в России: в 1990-х годах я впервые приехала в Санкт-Петербург частным образом. В 1990-е город меня восхитил! А уже потом, несколько лет назад, ко мне обратился Эрмитаж с вопросом, не хочу ли я сделать в Санкт-Петербурге проект. И я согласилась, даже не зная, о чем пойдет речь.

Вы начинали когда-то с портретов людей. Ваша первая серия «Турки в Германии», сделанная в 1970-е, — черно-белые снимки турецких мигрантов. Между тем вся ваша дальнейшая работа — это среднего и крупного формата снимки интерьеров, без присутствия человека. Как так получилось?

У меня один проект всегда вытекает из другого, одна работа дает импульс к следующей. В принципе, в том турецком проекте я фотографировала и в квартирах, и в ресторанах, и в магазинах, там есть снимки и без людей. Меня привлекали пространства, которые создавали мои герои, но не нравилось входить в частную жизнь. Я пять лет делала турецкий проект — и стала размышлять о том, чем бы я могла и хотела заниматься дальше. Я начала заходить в общественные — открытые, а иногда и частично закрытые для посещения — пространства. Например, в Кельнский университет или какие-то курорты, которые я тоже фотографировала. Библиотеки, музеи и подобные места. В Кельнском университете есть, например, читальный зал, который мне очень нравится (конечно, с красотой снимков не сравнить, это совершенно другая красота). И вот я начала работать, сперва это были малоформатные снимки.

Чем вас заинтересовали публичные пространства?

Не скажу, что они меня именно заинтересовали. Просто они были легкодоступными. В музей может прийти любой, в университет чуть сложнее зайти, но тоже большой проблемы нет. Это места, куда можно попасть. И там встречаются непонятные вещи. Например, одно помещение в Музее Фолькванг, которое не было, строго говоря, музейным. Это была смесь большой гостиной и переговорной. Там стояла мебель, с одной стороны был ковер, и с другой стороны тоже был ковер. Посередине висела люстра. И картина Герхарда Рихтера. Мне показалось, что это не совсем подходящее помещение для музея.

Вы упомянули, что в Кельнском университете вас привлекла красота. Но я знаю, что в Дюссельдорфе и конкретно в группе Бернда и Хиллы Бехер, у которых вы учились, все-таки очень большую роль играл концепт. Сама идея исследовательской дистанции по отношению к объектам съемки, которую потом подхватили в мире, родилась именно там. Что же вас влекло изначально — красота или концепт?

Концепт!

В какой степени на вас повлияли Бехеры и ваши коллеги? Или, может быть, это вы повлияли на них?

Я не сказала бы, что мы влияли друг на друга. Скорее, нет. Но мы многое делали вместе. Например, когда я снимала тот турецкий проект, Томас Штрут и Аксель Хютте мне довольно много помогли.

Нет ли парадокса или даже противоречия между этой идеей публичных пространств как места для переживания общности и того, что на снимках нет людей? Как соотносятся для вас человеческие и надчеловеческие элементы?

Я исхожу все-таки из другого посыла. Все или практически все места, которые я снимаю, имеют историю, некое прошлое. У них есть и будущее. У некоторых помещений скоро будет изменена их функция, их предназначение. И мне это интересно. Конечно, эти пространства созданы для людей, но это отнюдь не значит, что мои работы должны обязательно быть про них.

Насколько для вас важна теория? И чувствуете ли вы себя первооткрывателем каких-то идей, которые пошли в массы? Например, сейчас все занимаются публичными пространствами, это стало очень популярным.

Не скажу, что чувствую себя первооткрывателем или что в моей работе большую роль играет теоретическая подоплека.

Или возьмем, например, цвет в фотографии. Сейчас он полностью реабилитирован. Но вы довольно рано к нему обратились, когда это считалось любительской практикой, а вокруг вас и арт, и репортаж снимали в ч/б. Это тоже своего рода жест или открытие?

Что касается цвета, то я поначалу делала двойные фотографии, в цвете и черно-белом исполнении. И выбрала цветные просто потому, что они мне больше понравились.

То есть, скорее, сыграла роль интуиция?

Да.

Есть ли у вас ученики?

Я не преподаю. Одно время преподавала, но это длилось всего три года, и потом я поняла, что это все-таки не мое.

Общаетесь ли вы с дюссельдорфцами сейчас?

Специально группой не встречаемся, но иногда видимся на выставках.

А как вы работаете — в одиночку или с ассистентами? Я слышала, вы подолгу делаете один снимок, это трудоемкая работа.

Да, работа над снимком действительно стала достаточно долгой. Например, в петербургском проекте было задействовано три или четыре человека. Что мне, кстати говоря, интересно. Меня часто спрашивают о том, сколько времени мне нужно для того, чтобы найти точку для снимка, но очень редко — сколько нужно для обработки самой фотографии: определиться с цветом, со светом, с тем, какой фрагмент снимка в работу войдет.

То есть вы в каком-то смысле ищете композицию уже после съемки? Вы манипулируете реальностью?

Посмотрите на эти фотографии. Вот этот кадр практически квадратный, вот тот прямоугольный, у них у всех разная ширина — это я делаю уже после съемки. Я не работаю с негативом, я работаю в цифровом формате — и определить формат фотографии требует больших усилий. Еще больших усилий требует цвет. Я бы не сказала при этом, что это манипуляция, потому что с аналоговым снимком тоже можно работать.

Банальный вопрос: чем вы сейчас заняты?

Есть один проект, который связан с Мексикой, где я побывала в прошлом году несколько раз. И в будущем году там пройдет несколько выставок. В июле, августе и сентябре меня пригласили в Гамбургскую филармонию — там я тоже сделаю несколько снимков.

Вернемся к петербургскому проекту, который сначала показали в Эрмитаже, а теперь вот тут у нас — там он, кстати, назывался иначе, «Память». Может быть, вы знаете, что у нас существует соперничество между Москвой и Петербургом?

Может быть, вы знаете, что и у нас существует соперничество между Кёльном и Дюссельдорфом? Хотя, конечно, оба города значительно меньше, чем Москва и Санкт-Петербург. Но надо сказать, что в искусстве это соперничество в общем улеглось. И теперь, когда открываются музеи или галереи, это делают одновременно и даже пускают автобус-шаттл между городами, для того чтобы публика могла посетить и то, и другое событие. Для шаттла, конечно, расстояние между Москвой и Петербургом великовато, тем не менее я рада, что мою работу показывают здесь. И думаю, что вы должны быть счастливы, что у вас есть два таких замечательных города. То, что я до сих пор успела посмотреть в Москве, показывает, что действительно баланс между городами более чем сохранен. И в Москве я бы тоже поработала с удовольствием!